Основная особенность кПТСР – это не взрывные аффекты и не токсический стыд. Хотя они тоже могут быть.

Основная особенность кПТСР – с человеком происходит неизвестно что. Кажется, что переживания вообще не подходят к ситуации. Их невозможно как-то логически объяснить, связать с повседневным опытом.

Когда на фоне относительного благополучия откуда-то возникает печаль или тоска, которая ощущается почти как физическая дыра в груди. Когда непонятно почему накатывает страх или тревога. Когда без всякого страха неудержимо хочется убраться подальше или чтобы с тобой просто перестали делать то, что делают: лечить, стричь, да просто стоять рядом.

Когда эмоции, наоборот, притуплены, и все, что получается чувствовать – это потерянность, невнятное беспокойство, неизвестно откуда взявшееся напряжение.

Когда понимаете, что уже очень давно не ощущали ни радости, ни удовольствия.

Когда вы не переносите - даже не яркое, обычное освещение - и обычные по громкости звуки.

Когда у вас не очень-то получается смотреть в глаза другим людям, и вы не хотите, чтобы смотрели на вас. И говорить с ними почему-то не хотите, хотя это просто люди. А иногда вообще не можете говорить, как будто внезапно теряете дар речи.

Когда мир почему-то кажется нереальным. Или тело ощущается как чужое. Или вещи почему-то валятся из рук, и вы постоянно натыкаетесь на предметы.

Когда болят мышцы, как будто вы занимались спортом, хотя вы ничего такого не делали. Не все сразу мышцы, только некоторые.

Когда неизвестно почему вас не радуют ваши успехи, но зато раздражает искренняя похвала. Зато неудачи принимаются как должное, и всегда есть повод себя поругать – но это как раз естественно, тут ничего странного быть не может.

Когда вы понимаете, что именно вы как-то очень сильно, в самой сущности отличаетесь от других людей. Когда чувствуете отчуждение от мира и от людей неизвестно почему.

Когда снятся сны не из этой реальности, о том, чего не может быть и никогда не было. Когда просыпаешься от своего крика и вспоминаешь, что так кричал по ночам воевавший дед, - но ты-то не с войны, при чем тут это?

Или ничего такого не вспоминается – но как-то необъяснимо, вопреки сознательным усилиям не складываются отношения. Почему-то невыразимо раздражают некоторые люди, хотя они вроде бы ничего плохого не делают. Почему-то очень больно ранит то, что потом невозможно объяснить и даже вспомнить: «хотел попросил жену соль передать, а получилось «ты мне всю жизнь испортила».

И главное, все это может никак не проявляться до встречи с триггером – эти непонятные, неизвестно с чем связанные реакции. Как будто в вас что-то спит, и вы даже не знаете, что оно в вас есть.

Пока вы не встречаетесь с триггером - и вас не охватывает вот это непонятно что - в диапазоне от невнятного, но противного беспокойства до сильнейших тоски, гнева или страха.

И только по тому, ЧТО на этот раз оказалось триггером, можно реконструировать, что же там такое было. Как выглядело это прошлое, в котором были более чем уместны именно такие реакции.

Триггером могут быть отношения – если травма наносилась в отношениях и была связана с предательством. Триггером может быть физическое присутствие другого человека - если травма связана с насилием.

Часто можно услышать, что кПТСР – это точно такой же ПТСР, только сложный. Что флешбэк при комплексной травме проявляется таким же ярким эффектом присутствия в ситуации травмы, практически 5D, сильными чувствами и бурными реакциями. Чтобы у зрителя не было возможности сказать «Не верю!» - как у Станиславского.

А если во флешбэке нет ярких симптомов и бурных переживаний, нет полной потери контакта с реальностью - это не кПТСР. Это расстройство личности или особенности эмоциональной регуляции. Если человек не может четко объяснить, что вызывает страх или тревогу – это не травма, а тревожное расстройство. Аналогичную роль играл диагноз «шизофрения» в 50-80 годы XX века, который среди психиатров имел репутацию мусорной корзины для всех непонятных расстройств.

Открываем книгу ведущей специалистки по комплексной травме Джудит Герман «Травма и исцеление». Видим, что яркая кинематографичная поведенческая картинка для кПТСР вообще не характерна:

"У пациентов с острой травмой диагноз обычно не вызывает сомнений... Если человек готов к симптомам перевозбуждения, интрузии и онемения, он намного меньше испугается, когда они проявятся.

У людей, перенесших длительную повторяющуюся травму, вопрос диагноза далеко не так ясен.При комплексном посттравматическом стрессовом расстройстве часто встречаются замаскированные проявления травмы. Вначале пациент может жаловаться только на физические симптомы, хроническую бессонницу, тревожность, не поддающуюся никаким методам лечения депрессию или на проблемные отношения".

Критерий "я что-то чувствую" - например, "я чувствую токсический стыд" или «я в панике» - при кПТСР часто не работает.

Комплексная травма не всегда дает себя почувствовать. Сильные чувства могут прорываться только изредка - при столкновении с триггером.

КПТСР – это, наоборот, все о том, чтобы ничего такого не чувствовать. Не ощущать невыносимое. Но так как отдельно выключить ощущение ужаса и боли, оставив только радость и удовольствие, технически невозможно - отключается весь спектр переживаний. И вместо того, чтобы переживать ужас и боль, человек переживает депрессию - или не переживает вообще ничего.

Комплексная травма проявляется чаще в действиях и отношениях, чем в чувствах. «Всегда опаздываю». «Легко ввязываюсь в ссоры». «Не могу прямо сказать о том, что мне нужно». «Откладываю дела, которые важно сделать». «Я - мизантроп и не бываю откровенным с людьми».

Характерная история при комплексной травме: я никому ничего плохого не делаю и не понимаю, почему на меня так странно реагируют другие люди. Человек ходит с отмороженным лицом, а окружающих от него корежит.

Поэтому, говоря о признаках комплексной травмы, имеет смысл смотреть на действия и отношения, в которых проявляется несформулированный травматический опыт.

Внутренне, для самого человека, этот опыт может прекрасно камуфлировать под среднестатистический и не выглядеть никак. «С чего бы у меня была низкая самооценка, у меня адекватная высокая, это с миром что-то не так, а со мной все в порядке». «Я ненавижу драму, но мне ничего не доставляет радости». «Никакого стыда и неполноценности я не чувствую, но замечаю, что люди почему-то меня избегают». «Процентов восемьдесят описанной симптоматики нахожу у себя, но я бы не сказал, что у меня семья была "абьюзивная". Мне оно не ощущалось так, а последствия такие, будто я именно из такой семьи и вышел» - характернейшее описание последствий комплексной травмы.

Если диссоциация очень сильная – сознание не фиксирует ничего необычного, и только по внешним проявлениям можно понять, что человека ведет по жизни то, что случилось с ним в прошлом, и ни он сам, ни окружающие не понимают, что это такое.

Как мы вообще понимаем, что была травма?

Когда видим острую реакцию на то, на что вроде бы не стоит так реагировать. Какие-то не такие действия.

(Я не согласна с определением "преувеличенная реакция на нейтральные стимулы" - стимулы могут быть какие угодно, в том числе не ок и намеренно враждебные – но не у всех неокейность мира вызывает надрывное чувство "все висит на волоске").

К человеку прикоснулись или подошли сзади – и он отпрыгнул от неожиданности либо ударил в ответ. Громкий резкий звук – он вздрогнул или вскрикнул.

В отношениях резкую реакцию вызывает: недостаточно быстрый отклик, недостаточно эмоциональный отклик, отсутствие отклика, просьба сказать словами, совет, непонимание, невежливая реплика, вписать нужное. Все слова должны быть идеально правильными с первого раза («за мисгендеринг – бан»).

«Я хочу купить, как во время войны, танк на средства артиста, но пользоваться самому какое-то время. Хорошо ещё иметь приятеля на вертолёте, чтоб летел чуть впереди, и пару друзей с автоматами, чтоб бежали чуть сзади. Так можно разъезжать по городам. (...) Вот и очередь у гастронома врассыпную. «Ну-ка, взвесьте-ка мне и сюда, в дырочку, положите. А теперь улыбнись, вот сюда же, в дырочку, и держи улыбочку, пока я здесь внутри буду перевешивать».

Действуя из флешбэка, человек часто превышает норму возмездия: будет такая борьба за мир, что камня на камне не останется. Превышает норму осторожности: жизнь небезопасна, но не настолько, чтобы не выходить из дома.

Что-то такое случается, и человек поднимается как в последний бой. И внешнему наблюдателю сразу понятно, что что-то такое было.

И если флешбэк выглядит как «ветеран войны, праздновали день рождения, хлопнула бутылка с шампанским, положил всех носом в пол, на вопрос полиции «Зачем ты это сделал?» ответил «Не знаю» - всем понятно, что это такое, все скажут: конечно, это ПТСР.

При кПТСР так тоже может быть – но далеко не всегда. Как правило, реакция не такая яркая, и часто невозможно идентифицировать триггер - тот самый звук открываемого шампанского.

Человек может внезапно стать нервным и раздражительным и ожесточенно зарубаться в интернете на определенные темы. Может быть неспособен найти себе место - просто ноги сами носят его туда-обратно без определенной цели. Может перестать есть или спать, например, просыпаться раз в полтора часа, эмоционально при этом ничего не чувствуя.

Флешбэк может проявляться не только в действиях, но также и в чувствах - и тогда это эмоциональный флешбэк.

В неярком варианте - как чаще всего бывает при кПТСР – это может быть смятение, чувство «мне как-то не по себе», которое, как кажется, не имеет отношения к ситуации. Это может быть непонятная растерянность, беспокойство, тревога или раздражение.

В варианте с эффектом полного присутствия флешбэк выглядит как максимальная уязвимость. Чувства обострены, любая мелочь может вызвать слезы. Можно ощущать убийственную душевную боль, которой нет эквивалентов в реальной жизни, такую, которая ощущается как падение с десятого этажа. Очень сильно рассердиться по поводу, который вам реально не угрожает. Сильно бояться того, с чем вы в другом состоянии легко справляетесь. Или хотеть убить – буквально, убить физически с особой жестокостью - того, кто вам досадил.

Фактически это та острая реакция на невыносимое событие, которая была когда-то погашена, потому что пережить ее было не в человеческих силах.

Флешбэк может проявляться также в мыслях - очень характерны формулировки «все плохо навсегда».

Все ужасно, было ужасно и будет ужасно. Опять это со мной, это никогда не закончится. Все умрут. Меня никто не любит и никогда не полюбит. Из-за одной ошибки я не ок во всем, и никогда не буду ок, и все так считают. А если ошибся кто-то другой, он должен в лепешку расшибиться, чтобы исправить, я тогда буду знать, что он хотя бы попытался.

Внутренний критик, многие когнитивные искажения (черно-белое мышление, гипертрофированное чувство долга) – это тоже оно.

Все это – признаки того, что вы - на территории травмы. А значит, с нее можно выйти.

Люди с комплексной травмой могут замечать за собой избегание людей – и, не зная, с чем это связать, могут определять себя как аутистов/аутисток. Тем более, что информации об аутизме больше, чем о комплексной травме.

И правда, все признаки налицо (примеры собирательные): не люблю смотреть в глаза, при разговоре закрываю их или отворачиваюсь. Сенсорно перегружаюсь, находясь в толпе или в незнакомом месте. Чувствую, что контакт с людьми лицом к лицу для меня слишком интенсивный - мне проще общаться письменно. Предпочитаю живым людям книги и произведения искусства. Иногда я как Темпл Грандин, которая сконструировала себе обнимательную машину – меня нужно периодически очень сильно обнимать, чтобы помочь мне перестать тревожиться, а когда обнимают слабо – я вообще этого не чувствую, мне это не помогает. Моментами совсем не могу говорить, - хотя вообще-то знаю очень много слов, но бывает, что не могу произнести ни одного в контакте с людьми. Самое главное – чувствую, что как-то базово отличаюсь от других людей и избегаю их.

Раньше для этого были слова «интроверсия» или «социофобия». Сейчас для этого часто используют слово «аутизм» или «синдром Аспергера».

Хотя аутизм выглядит вообще не так.

Для аутизма характерна триада симптомов:

• социальные нарушения - человек не понимает, что от него ожидают окружающие;

• коммуникативные нарушения - человек не видит сигналы окружающих и не может выразить себя так, чтобы его поняли;

• стереотипные действия или увлечения - выстраивание игрушек в ряд у детей, сверхважные интересы, отказ пробовать новое.

Аутичные люди совсем не обязательно не смотрят в глаза или избегают людей. Они могут, наоборот, очень пристально смотреть или быть навязчивыми – но общение не складывается из-за неспособности подстроиться под собеседника.

Кроме того, расстройства аутистического спектра – даже если это высокофункциональный аутизм - это тяжёлый диагноз. Насколько тяжелый, можно понять по тому, как этот диагноз признает российское государство.

При аутизме инвалидность ребенку - если диагноз поставлен в возрасте до 14 лет - дают сразу до 18 лет без повторных освидетельствований. Инвалидность - это не стигма, а документально зафиксированная потребность в поддержке.

За признанием следуют выплаты: пенсия ребенку, пособие родителям ребенка, льготы на квартплату и электричество, право для родителей на пять лет раньше уйти на пенсию, все за казенный счет. Государство к щедрости вообще не склонно. Можно представить себе состояние, при котором даже оно не требует дополнительных пруфов.

При кПТСР, как и при некоторых вариантах РАС, человек может перегружаться социальными контактами, уставать от них и стремиться быть в одиночестве. Но уровень социальных навыков абсолютно не сопоставим.

Самодиагностированный синдром Аспергера или аутизм у взрослого – это очень часто кПТСР, связанное с ранней травматизацией – в первые месяцы или годы жизни. Если во младенчестве было что-то угрожающее или исключающее ребенка из жизни - и это что-то исходило от людей. И какая-то часть человека осталась в том прошлом, в котором совсем малыш не был никому нужен или интересен и был сильно напуган.

Как может защитить себя очень напуганный младенец?

Младенцы далеко не беспомощны. Они могут довольно много.

Отвернуться. Не смотреть в глаза. Ничего хорошего там все равно не увидишь. Как младенец у Дэниэла Стерна, на которого в условиях эксперимента не смотрит мать, хотя он изо всех сил пытается установить контакт – отчаяться и отвести взгляд.

Сидеть в середине тела и не чувствовать его поверхность – ничего хорошего там, на поверхности, нет. Спрятаться, уйдя вглубь. И тогда физический контакт должен быть очень сильным – чтобы быть хоть как-то замеченным. Кстати, вот так, как обнимательная машина Темпл Грандин, стискивая изо всех сил, по-медвежьи, обнимаются дети из детских домов. Потому что иначе объятие не чувствуется, остается подпороговым стимулом на поверхности тела - которая ощущается как не совсем своя.

Замереть и не вступать в контакт. Не говорить. Не отсвечивать.

В травму может выкидывать то, что связано с переживанием смертного ужаса, источник которого – другие люди. События-триггеры – весь спектр обстоятельств, связанный с «другой человек физически рядом или прикасается», «вы в замкнутом пространстве» (не спастись), «вы в открытом пространстве» (не спрятаться).

Как это может выглядеть? (все примеры – собирательные)

Я с трудом выдерживаю, когда со мной что-то делают другие люди. Берут кровь, осматривают, лечат, стригут или делают косметические процедуры. Это не больно и не страшно, эти люди доброжелательно со мной обращаются. Просто я это переношу с трудом. Особенно когда я при этом не могу двигаться.

Я терплю, не убегаю - но удовольствие «я пришла в салон и на меня там два часа намазывали всякие штуки для сохранения вечной женственности, а я расслаблялась» мне недоступно. Я хочу сбежать сразу. Через час я уже хочу сбежать очень сильно. Совершенно не представляю, почему.

Вообще не выношу, когда малознакомые люди физически близко и я не могу уйти – в лифте, такси, поезде, самолете, учебной группе. Не подходите ко мне. Не приближайтесь. Особенно не приближайтесь сбоку или сзади. Когда я не вижу, как ко мне подходят – я пугаюсь.

Я плохо переношу внезапную физическую боль, хотя она в общем-то минимальна – ребенок случайно задевает меня головой по лицу, а я чувствую себя избитой. Я понимаю, что это несоразмерно, но мне очень тяжело это терпеть.

Не переношу прикосновения к некоторым частям тела - к голове, шее и рукам. Меня нельзя обнимать - я даже руку на плече ощущаю как захват.

Это почти всегда так с чужими людьми и довольно часто - с близкими. Похоже, в некоторых моих состояниях даже близкий ощущается как чужой. Партнеру может доставаться: не трогай меня, не смотри на меня, не говори со мной.

Не могу переносить, когда громко говорят рядом, особенно люди, которых я не вижу: за стеной, за дверью или за окном. Каждый раз кажется, что это крики, что эти люди настроены агрессивно, и если им что-то придет в голову, мне не спастись.

Не могу находиться в ограниченном замкнутом пространстве - похоже, меня заперли, и мне не выбраться. Дверь незнакомого помещения должна быть открыта. Иначе это – ловушка.

Не могу находиться в помещении с открытой дверью - может ворваться кто угодно и сделать что угодно страшное. Дверь моей комнаты должна быть закрыта. Иначе это – не убежище.

Когда физически рядом малознакомый или незнакомый человек, и невозможно отгородиться от него или уйти – это выбрасывает во флэшбэк. Еще хуже, если этот человек прикасается.

Основное переживание во флэшбэке – страх, тревога или желание убраться подальше. Чувства во флэшбэке могут быть яркими, а могут – не очень. Флэшбэк может переживаться остро, как панический страх или сильная тревога. И он может ощущаться стерто, как смутное беспокойство, желание отодвинуться, поскорее уйти - в зависимости от того, насколько психика научилась отключать переживания, связанные со смертным ужасом. Бывает, что в ответ на триггер люди испытывают чувство нереальности мира, нереальности себя, ощущение «мое тело мне не принадлежит» и т.п. Бывает, что никаких таких переживаний нет, человек просто сразу теряет сознание.

Триггеры явно указывают на то, что в физическом контакте с другими людьми было очень плохо и страшно, и что было невозможно уйти или защититься.

То есть – на то, что в опыте было насилие - физическое, сексуализированное, медицинское.

Триггерами могут быть знаки того, что в отношениях возможно предательство. Все то, что похоже на ситуацию: мне сначала дали надежду на то, что отношения возможны, а потом просто использовали и отвергли.

Например: партнер обещал вернуться домой в одно время, а вернулся на полчаса позже. Не взял трубку. Не сразу ответил на сообщение. Поставил в конце сообщения точку. Не поставил в конце сообщения ничего. Улыбнулся там, где не надо было, не улыбнулся там, где было надо. Не та интонация, не те слова, не то молчание — все это ужасно ранит, хочется уйти, убить, одновременно уйти и убить, и чтобы это больше никогда не повторялось.

Или когда говорят: если ты чего-то хочешь, просто попроси, я не всегда могу догадаться. Скажи наконец словами, что не так. Это предложение выкидывает прямо в ситуацию: мне наплевать на твои желания, я знать не хочу, чего тебе нужно, я даже и не думаю замечать, что ты что-то чувствуешь, можно подумать, если ты скажешь словами, тебя будут как-то лучше замечать и примут во внимание. Ничего подобного. О своей проблеме можно кричать - но никто не подойдет и не поможет. При таком опыте «скажи словами» звучит как издевательство. Нельзя ничего ни у кого просить словами, могут забыть, отказать, или еще как-то неосторожно с твоей просьбой обойтись. Поэтому просить, говорить о своих чувствах, или, боже упаси, о том, что ты чего-то не можешь или страдаешь – нельзя. Это будет использовано против тебя.

Когда приходится кому-то что-то объяснять, появляется ощущение своей неадекватности: если меня не поняли с первого раза, а лучше – без слов. Если надо объяснять, то не надо объяснять.

Когда другие говорят о своих достижениях. Даже когда человек просто говорит, что у него есть образование. Кажется, что он говорит: «я могу, а ты, как всегда, не можешь». В опыте было много злоупотреблений со стороны старших: смотри, я лучше, чем ты. Или: у всех дети как дети, а ты …. Родители, которые вели себя не по-родительски со своими детьми, сравнивая себя с ними – хотя вообще-то при такой разнице в возрасте это запрещенный прием. Старшие сестры или братья, которые конкурировали с вами-младшими, чтобы почувствовать себя лучше: я на аэроплане, а ты - в помойной яме.

Когда раздражает малейшее внимание к тому, что ты делаешь, и хочется это скрыть от любых посторонних глаз. Потому что все, что тебе дорого, обесценят, опошлят, сделают мертвым объектом оценки: более-менее нормально получилось или так себе.

Когда хочется сбежать не только от критики, но и от похвалы – каждый раз ощущение, что тебя хвалят как вещь, и недовольны тоже как вещью. Любое замечание звучит как оценка, у которой не может быть положительного полюса в принципе: точка на шкале где-то между «могло бы быть лучше» и «ну, вот теперь наконец нормально». Триггерит не сама по себе похвала и не сама по себе критика – а то, что фоном похвалы и критики всегда шла нелюбовь.

Когда дают советы - потому что было много опыта, когда советы давались далеко не от чистого сердца. С помощью совета хотели не помочь, а улучшить или показать свое превосходство. В результате каждый раз, слушая советы, чувствуешь свое несовершенство и то, что тебя хотят как-то довести до ума, как папа Карло – Буратино.

Хотя похвала, критика, совет, внимание к тому, что вы делаете, даже выраженный словами отказ - сами по себе никакого разрушительного смысла не несут. Все это - совершенно нейтральные вещи, с помощью которых можно как помочь и поддержать, так и уничтожить – в зависимости от намерения говорящего. Если разбирать пошагово, что происходило – то может быть совершенно непонятно, как получается, что такие безобидные штуки вызывают такую сильную реакцию.

В массовой культуре диссоциация – это двадцать четыре личности в одном теле, из которых две похищают девушек с парковки торгового центра, третья помогает пленницам сбежать, а оставшиеся в это время тоже заняты чем-то увлекательным. Или личностей всего две, но они не знают друг о друге, а потом одна из них совершает убийство, и понеслось. На самом деле так бывает очень редко, можно сказать, что никогда – хотя менее яркие проявления диссоциации ощущает достаточно много людей.

В этом параграфе я буду говорить и о структурной диссоциации – тех самых нескольких разных личностях в одном теле, и о диссоциативных феноменах, которые меняют восприятие, ощущение себя и своего тела: дереализации (ощущении нереальности мира) и деперсонализации (изменения самовосприятия: как будто я нереален или смотрю на свое тело со стороны).

По списку триггеров уже понятно, что при кПТСР, в общем, пришлось достаточно невыносимо. Сознание старается держать этот опыт подальше от себя. Как у него это получается? На помощь приходит диссоциация – которая буквально отделяет человека от тяжелых переживаний и от опасного мира.

Основной принцип действия диссоциации: сломать все контуры обратной связи. Потому что зачем человеку обратная связь, когда снаружи все постоянно ужасно и отвратительно? Ненужная это вещь и даже вредная. Позитивная программа в том, чтобы отсоединить от себя чувство, которое невозможно пережить – и таким образом выжить.

Проявлений диссоциации очень много.

Диссоциация может выглядеть как ощущение мира-со-стороны. Мир враждебен, от него нельзя ждать ничего хорошего – отодвинем его подальше. И тогда появляется ощущение нереальности мира - при комплексной травме мир может переживаться буквально как во сне или в тумане.

Может быть ощущение отгороженности, как будто мир реальный, но отдельный: «Счастье не здесь, оно где-то за стеклянной стеной». Отделенность ощущается как почти реальная, прозрачная, но непроницаемая, физическая преграда. Как будто от реальности меня отделяет невидимая оболочка, и я могу перемещаться в реальном мире и взаимодействовать с ним, но не могу его на самом деле почувствовать.

Диссоциация может отделять человека от его жизни - и приводит к потере смысла. И тогда может быть чувство, что ничего из того, что я делаю, мне по-настоящему не важно, - как будто я живу не свою жизнь. «Я не знаю, чего я хочу, какая/какой я на самом деле – я просто делаю то, что нужно, или то, что от меня ждут, или копирую понравившихся мне людей». Вариантов «это не моя жизнь» много: можно чувствовать себя актером, который играет написанную кем-то роль, роботом, который действует на автопилоте, зомби или живым мертвецом - «как тяжко мертвецу среди людей живым и страстным притворяться». Как будто бы меня, - настоящего, живого, чувствующего, у которого есть желания, в вашей жизни нет.

Диссоциация может выключать чувства, но физическая боль остается в разных частях тела. Тело пытается защититься, отбиться, убежать от того, что с ним было – и так каждый день. Но ни спастись, ни отбиться невозможно, и травма остается в теле в виде постоянного напряжения мышц - постоянных головных болей, болей в животе, спине или в области таза.

Одна из основных черт комплексной травмы - постоянное напряжение.

Просто потому, что страшное может случиться снова в любой момент. Потому что так много раз уже было.

Все время отслеживать во внешней среде признаки возможной катастрофы. Если все благополучно, чувствовать себя еще хуже - видимо, катастрофа повторится уже вот-вот.

Поэтому: не спать. Не есть, вплоть до того, что убедить себя поесть становится отдельной энергозатратной активностью. Или, наоборот, все время что-то жевать, чтобы отвлечься. Не находить себе места. Не быть в состоянии заниматься обычными делами, потому что обычная жизнь по сравнению с выживанием – это вообще ни о чем. Постоянно болеть, так как быть всегда начеку – само по себе большая нагрузка. Сочетание бессонницы, кошмарных снов и психосоматических расстройств Джудит Герман называет «триада выжившего».

Иметь повышенную чувствительность к разным физическим стимулам:

• вздрагивать от громких звуков
• не переносить яркий свет
• не переносить ничего на повышенной громкости
• иметь низкий болевой порог, нуждаться в двойной дозе анестезии

Все время думать о возможных плохих последствиях всего, чего угодно, и о том, как их избежать.

Постоянная недифференцированная тревога: «Случится что-то страшное. Что? Не знаю. Почему? Не могу обосновать». Часто диагностируется как ГТР.

Все это – гиперактивация нервной системы, выученная готовность в любой момент спасать свою жизнь.

Напряжение очень сильное - практически «атланты держат небо на каменных руках». Как если бы вы постоянно тяжело работали за пределами ваших возможностей, и все равно этого было бы мало. Поэтому комплексная травма сама по себе - это источник хронического стресса.

Напряжение требует очень много ресурсов - но они не бесконечны, и первыми от недостатка ресурсов страдают планирование и контроль. Это может выглядеть как СДВГ – люди забывают о договоренностях, теряют вещи, принимают необдуманные решения. И в том числе по этой причине человек с комплексной травмой может регулярно попадать в непонятные истории, которых он не хотел и не планировал, как в меме про Рика и Морти: «Давай, вошли и вышли, приключение на 20 минут». Шесть дней спустя: «Где мы?! – Белоруссия…»

Из всех эмоциональных состояний при кПТСР напряжение переживается тяжелее всего.

Флэшбэк хотя бы обещает близкий выход из травмы. Диссоциация отодвигает травматические переживания туда, где никакой травмы как будто и не было вообще. Но изнуряющая тревога - это лимб, из которого люди стремятся как можно скорее уйти.

Есть два основных пути ухода: активно что-то делать во внешней среде и что-то делать с телом.

Активность помогает отвлечься. Занять сознание чем-то, кроме отслеживания грядущей беды.

А если делать что-то с телом, это помогает расслабиться.

Все вместе делает напряжение немного меньше – но ровно на то время, пока тело и сознание заняты.

Сериалы, соцсети, игры, картинки про мемы, онлайн-шопинг, алкоголь, вещества, курение одной сигареты за другой. Любые химические и нехимические зависимости, включая трудоголизм и любые формы спасения человечества – именно напряжение гонит забивать день делами до отвала и упахиваться на физический износ. Расстройства пищевого поведения; любовь к высоким физическим нагрузкам и к экстремальному спорту; больше секса; самоповреждение. Навязчивое желание общаться и быть вместе, почти все равно, с кем; навязчивое же желание докапываться по поводу перформанса или морального облика до всех, до кого можно дотянуться; навязчивое желание виниться и извиняться; навязчивые мысли о том, что нужно еще сегодня сделать и о чем стоит во что бы то ни стало позаботиться; вписать нужное.

Все эти активности - не какая-то вопиющая избалованность. Не то, что люди делают по своей прихоти и без чего могли бы обойтись.

Наоборот, это очень серьезно.

Идея отказаться от активностей ощущается как «а ты не спасайся».

Но никто не хочет пропасть, как та лягушка, которая перестала грести лапками и утонула в сметане. Все стараются как-то выбраться.

КПТСР в отношениях выглядит так, как будто есть что-то, что управляет отношениями, помимо сознательной воли людей.

1. «Болевые точки» в отношениях – человек взрывается, страшно расстраивается или отмораживается по непонятным, нюансным поводам.

(попадать по болевой точке может все, что угодно – отдаление, близость, совет, молчание, тон - подробнее здесь)

Как будто в отношениях есть третья воля, которая создает в них ссоры и дискомфорт.

Предложение договориться словами через рот не работает вообще. «Скажи словами, если тебе что-то не нравится»? Хорошо бы еще понять до того, как со мной это случилось, что именно мне не нравится. «Остановись, ты наносишь ущерб»? – Как я могу остановиться, если я защищаю себя?

«Я тебе не верю» – и ни семь лет вместе, ни двое детей – не повод для знакомства. Внутренний Станиславский говорит: не верю, ты предашь меня, все так делали.

«Я верю тебе всем сердцем, наконец-то я тебя нашел (нашла)» - до первого разочарования, после которого никакие доказательства, что мы все еще связаны, не принимаются – и тогда прощай.

«Джекил и Хайд» - хочу быть вместе, но что-то во мне саботирует или портит отношения. Не получается регулировать это сознательно, нельзя избежать, - оно само.

2. Второй план в отношениях.

Иногда мне говорят прямо: я чувствую в тебе что-то еще.

«У меня ощущение, что ты не здесь», - хотя я физически здесь и добросовестно поддерживаю контакт.

«У меня чувство, что ты на меня сердишься» - я не чувствую, что сержусь, странно, что это чувствует за меня партнер.

Как вариант: человек с комплексной травмой ходит с каменным лицом, а вокруг корежит всех, неизвестно почему.

Человек может не знать о своем пострадавшем «Я» - но другие его ощущают.

3. «Мы смерти смотрели в лицо». Если комплексная травма какой-то гранью связана с переживанием смертного ужаса, в отношениях будет звучать тема избавления от смерти.

Это может быть чувство «где-то есть тот единственный, кто избавит от страданий» – Джудит Герман пишет, что одна из особенностей отношений при кПТСР – это повторяющиеся поиски спасителя, - но не только.

Опыт смертного ужаса где-то глубоко помнится – и человек может искать максимально надежного союзника, того, кто прикроет спину, с кем можно пойти в разведку. От партнера ожидается особая устойчивость и исключительная честность – и эти же требования адресуются терапевту.

И одновременно, если когда-то было чувство, что этот человек спас вас от смерти – вас будет связывать более яркая, сильная и глубокая привязанность. Если партнер помог в момент флэшбэка. Или если он случайно попал по болевой точке, вызвав опыт, связанный со смертным ужасом – а затем вел себя очень заботливо, и это помогло. Переживание чудесного избавления от смерти привязывает к человеку, который рядом.

Но если между партнерами был абьюз – эмоциональные качели тоже могут интерпретироваться как «этот человек меня спас там, где я чуть не пропал». Сильная привязанность, основанная на чувстве благодарности к как бы избавителю, может не давать уйти из абьюзивных отношений – и этот опыт лежит в основе стокгольмского синдрома.

4. Навыки: жизнь меня не к этому готовила.

Отношения получается поддерживать, если вы активный, чувствующий и верящий себе и в себя человек.

Все эти способности подрывает комплексная травма, говоря: ты не уйдешь, тебе некуда уйти, кому ты нужна (нужен); тебе никто не поможет; не чувствуй, не чувствуй, не чувствуй, что все это тебе поперек горла, все равно уходить тебе некуда, не защищай себя, иначе будет хуже; не будь уязвимым и не открывайся, если ты уязвим.

В сухом осадке остаются: неспособность чувствовать, доверять себе и партнеру, открываться, верить, что хорошие отношения в принципе возможны, пытаться повлиять на отношения, выбирать самому (самой), а не ждать, когда выберут тебя, невозможность себя защитить.

Колючий человек, который торпедирует попытки его поддержать и отталкивает руку помощи.

Это – результат опыта. Чтобы было по-другому, нужен другой опыт - и решение его взять.

"Я мог бы замкнуться в ореховой скорлупе и считать себя царем бесконечного пространства - если бы мне не снились дурные сны".

Уильям Шекспир, «Гамлет»

Сны.

С погонями, смертями, кровищей, расчлененкой, мертвыми и потусторонними сущностями.

В которых тема смерти раскрыта более чем.

В которых я сражаюсь за жизнь, но меня убивают.

В которых умирают близкие.

В которых я вижу мертвых людей и мертвых детей, и они говорят со мной.

В которых мои родственники превращаются в нежить, и к концу сна я понимаю, что говорю с мертвыми людьми.

В которых эти люди заводят меня неизвестно куда.

Где я каждый раз умираю. Или знаю, что мне придется умереть.

В снах несформулированный травматический опыт пытается пробиться в сознание.

И не только в снах.

Мир постоянно сообщает о том, что с вами было – но никогда не делает это прямым текстом. Темы близкой смерти и крайнего одиночества звучат косвенно, например, когда уходишь во флэшбэк от сцены в фильме: герой пришел на пепелище, откуда-то из глубины души поднимается невыносимая, не из этого мира боль, и все, тебя нет. Или не боль, просто беспокойство, но постоянное, когда не находишь себе места и не можешь понять, с чего бы это. Яркость переживаний зависит от того, какой толщины стену получилось выстроить между тем собой, с которым это было, и актуальным собой, которому надо как-то жить в реальной реальности. Тексты, видео, музыка, картины, чужие рассказы – как будто бы что-то внутри, неизвестное мне, узнает в них себя.

Постоянно находить себя где-то снаружи, - в том, что на первый взгляд вообще на вас не похоже. Видеть себя в сиротах, в бездомных животных или ещё каких-то обездоленных существах. Мое личное путешествие в тему комплексной травмы началось именно с сиротской темы.

Читать новости о бомбежках и беженцах или смотреть видео – и чувствовать, что это все обо мне. Это меня бомбят. Это я под обстрелом веду машину с детьми. Это я цепляюсь за фюзеляж самолета. Это я стою под дождем в очереди на границе с сумкой с лопнувшей молнией. Это я скитаюсь в чужой стране. Я убит подо Ржевом, в общем. Как будто чужой опыт смертного ужаса будит мой такой же опыт – который только этого и ждал.

Поэтесса Мария Степанова рассказывает как раз такой сон:

«Вышел новый закон(...): теперь тех, кто теряет документы, приговаривают к расстрелу, а я как раз потеряла паспорт, и сразу же за мной пришли. Дома все страшно расстроены, но делать нечего, я собираю вещи, мама говорит: ну нет, конечно, расстреливать не будут, ограничатся ссылкой. И действительно, меня не расстреляли, и вот я сижу в стылом вагоне, и поезд идет куда-то. И я думаю: надо же, я ведь всегда знала, что так и будет. Что моя домашняя жизнь, все это детство, весь этот наш обиход с его мелкими заботами — что все это ненадолго, что кончится вот этим, что ничего, кроме этого вагона, нет. Что я для него родилась.

(…) И все, что снится, снится про одно: про глубокое неверие в мягкую поверхность этого мира — и что достаточно встряхнуть его, чтобы вернуться к ледяной основе, к черствому «свой-чужой» и к простому знанию: случиться может все что угодно».

(Мария Степанова, "После мертвой воды")

Откуда это яркое чувство узнавания, если бои в моей жизни присутствуют только на видео, а тюрьмы и ссылки – только в текстах? При чем тут бомбежки и сироты?

Это настолько ни к чему не подходит, что хочется считать эти переживания опытом прошлых жизней, чтобы как-то уложить в сознание ощущение «со мной это точно было».

Хотя никаких прошлых жизней не бывает.

Диссоциированный травматический опыт стремится быть признанным. Не было реального военного опыта, но был опыт смертного ужаса и его преодоления – и чужой военный опыт начинает звучать внутри, стоит с ним соприкоснуться. Не было сиротства, но был опыт оставленности – здравствуй, чужая боль невосполнимой потери, я точно знаю, что мы одной крови.

Сквозь события этого мира проступают контуры совсем другой реальности.

Люди c ПТСР и кПТСР рассказывают о том, что с ними случилось, очень по-разному.

ПТСР (чудом выжил):

- Еду из гостей, налево поворачиваю, а там ... «газель», встречный, красный, из руки кость торчит, скорая, до больницы доехал, там врач посмотрел, говорит: перелом, ну, как я с такой рукой буду работать. На метро теперь езжу. На машине не могу больше.

КПТСР (привычно все плохо):

- Привет.
- А чего куртка порвана?
- А что такого, в штанах рваных ходят же, почему я в рваной куртке не могу.
- А что случилось-то?
- Рука не работает, да. Так я вот левой пишу. Что-то нехорошо мне: ночью не спалось. Погода, наверное.

При ПТСР повествование разорвано, - но человек хотя бы частично помнит событие и может его идентифицировать как травматическое.

Для кПТСР - до психотерапии - характерно даже не разорванное повествование, а его отсутствие. Человек жалуется на неприятные эмоциональные или физические ощущения - без какой-либо идеи о том, что это и откуда взялось.

кПТСР может быть связано с довербальной травмой – которая произошла с ребенком, который совсем не умел или плохо умел говорить. И тогда для травмы нет слов, - потому что их не было у того, с кем это случилось.

КПТСР может быть связано с травмой как условиями, которым не было альтернативы. И тогда об опыте комплексной травмы часто нет возможности говорить как о чем-то необычном: для того, чтобы обсуждать, нет внешней точки отсчета. Невозможно почувствовать: ненормально было вот это и вот это. Просто не формулируется. Потому что это ну всегда же так было, и что с того?

КПТСР может быть связано с событиями, которых было много – и человек к ним просто привык, какими бы тяжелыми они не были. И тогда протест и неприятие из сознания постепенно как бы стираются, потому что плохое повторяется раз за разом, и нет возможности его избежать.

Это так не только с опытом абьюза, неволи, жестокого обращения. Это так же и с тяжелым опытом, который снаружи видится как мирный и непроблемный.

Например, совершенно типичная история, когда родители тяжело больных детей, придя к врачу, с трудом находят, на что пожаловаться, и их рассказ о проблемах звучит невнятно - потому что что-то плохое случается постоянно, и опыт преодоления становится обыденным. В результате от врача они получают и упрек «плохо жалуетесь», и упрек «а чего вы такие понурые ходите, все же нормально».

Если знать, что именно произошло - рассказ «не в той тональности» поражает. Исследовательница пишет о своем опыте общения с похищенной и выданной замуж насильно девушкой:

«В Казахстане во время домашнего визита я тоже познакомилась с молоденькой девушкой, которую украли в наше время! Для меня это был шок, и я до сих пор не понимаю, а что делать, если ты вот такое узнаешь? Девушка была с младенцем и жила в семье этого укравшего, вроде бы мирно. Про кражу говорила буднично, с каким-то слабым удивлением».

Характернейшая особенность кПТСР – неприятные эмоциональные ощущения без какого-либо представления о том, что это и откуда взялось (пример собирательный):

«Почему-то сильно пугает громкий разговор за стеной, хотя я знаю, что это просто соседи.

Очень плохо сплю.

Не понимаю свои телесные реакции. Неизвестно зачем постоянно поднимаю плечи, - нет, не так, это делаю не я. Это мое тело поднимает плечи, а я только обнаруживаю эти плечи рядом с ушами. Или замечаю, что плотно сжаты губы, только когда они начинают болеть от напряжения. Спина, кстати, тоже побаливает от постоянных статических нагрузок, попробуйте походить хотя бы час с плечами у ушей. Эмоционально при этом что-то чувствовать совершенно не обязательно.

Четко помню, как меня били в сознательном возрасте четыре или пять лет. Время, место, обстоятельства. Могу рассказать это как историю: что было сначала, что потом. Чем все закончилось.

Но кроме этих понятных событий, в моей жизни явно были какие-то другие, которые я помню как тень ощущений.

Вернее, помню даже не я. Помнит тело, которое прячет голову и живот. Помнят мышцы лица, которые сжимают губы, потому что просить, кричать, звать бесполезно.

И я не знаю, что это было, но почему-то в ситуации стресса привычным движением закрываю живот, практически складываясь пополам».

К чему я это пишу. Не к тому, чтобы нагнать побольше ужаса.

Я пишу это для того, чтобы страдание не обесценивалось - даже когда человек не может его выразить.

Человек живой, и с ним так нельзя. Даже если он сам этого не чувствует.

И если проблема неочевидна, человек не выражает ее достаточно экспрессивно – это не значит, что ее нет.

Важно видеть проблему, даже когда человек не может ее внятно подать - чтобы помочь.

(какие-то части этого текста могут быть вам знакомы – я включила в этот текст кусочки из предыдущих, потому что хочу свести все, что думаю об опыте, который приводит к кПТСР, в один текст)

Классическое понимание ПТСР предполагает, что травмирует угроза жизни - или то, что психика считает угрозой жизни.

Смертный ужас чаще всего связан с насилием, - но не только. Это еще и ситуации типа "родители шумно ссорятся, маленький ребенок пугается до смерти" или ситуации типа "совсем малыша оставили одного, это переживается как психическая смерть". То, что не является реальной угрозой, но ребенок именно что пугается до смерти.

Определение кПТСР наследует это понимание травмы - физическая угроза - это очень веский аргумент - и предполагает, что ситуаций, связанных с угрозой жизни, просто было очень много.

Но из практики известно: кроме травмы, связанной с переживанием смертного ужаса, есть ещё травма, связанная с нарушением отношений. В ситуации длящегося инцеста ребенок, с которым это делают, знает, что он не умрет. Но тем не менее инцест – даже физически не состоявшийся, когда девочка годами отбивается от биологического отца по углам – имеет серьезные последствия.

В этом случае травмирует нарушение отношений – когда была предана надежда на то, что с тобой обойдутся как с человеком, и хуже того, именно эта надежда и доверие и привели к тому, что тебя использовали. Не доверился бы, закрылся бы от отношений - ничего бы не было.

Вслед за Дженнифер Фрейд, которая изучала травму инцеста, я обозначаю этот травмирующий фактор как предательство.

Предательство – это когда тот, с кем связывались надежды и ожидания, к кому вы испытывали доверие - крайне болезненно вас подводит. Когда ты рассчитываешь на человеческое к тебе отношение – но тебя используют.

Например, инцест - когда травмирует не столько факт сексуализированности, сколько то, КАК.ОН.МОГ - вот этот брат, отец или дядя, тот кто должен был, наоборот, беречь и защищать.

Или школа, в которой учителя имеют с детьми сексуальные контакты. Черт, ну учитель не для этого. Дети не за этим ходят в школу, чтобы так с ними обошелся обожаемый, авторитетный, пользующийся их доверием взрослый - даже если это уже довольно большие дети, в возрасте согласия.

Или школа, в которой ребенка постоянно травят сверстники или унижает учитель – хотя каждый ребенок имеет право и надеется ходить в школу с легким сердцем, а не как на войну.

Отдельный вид – институциональное предательство. Когда в правозащитной организации есть отдельный фонд для "принцесс" - девушек лидера организации, тоже правозащитниц. Когда люди приходят заниматься защитой прав, они вообще не ожидают, что вот именно так будут использовать лично их, и вот для этого будут использовать бюджет организации.

Правозащита, которая не защищает. Психологическая помощь, которая травмирует. Школы, которые превратились в силовые организации с образовательным уклоном.

Все это - предательство - потому что мы рассчитывали на отношение к нам как к людям и имели на это полное право. Мы не ожидали, что нас будут использовать в своих интересах вот так - и имели полное право ничего такого не ждать, потому что вот так нельзя с людьми.

И есть еще один вид травматического опыта, который я не могу отнести ни к насилию, ни к предательству. Он связан с ограничением свободы и возможности выбора. Это плен и рабство – но не только. Это опыт длительных абьюзивных отношений с партнером. Это и опыт родителей сложных детей, и опыт, связанный с уходом за тяжелобольным близким. Это опыт заключенных, пленных, людей, бывших в рабстве. И это опыт, когда человек постоянно и вынужденно не может делать то, что для него важно и ценно. То, что сейчас проходит по разряду «нелегитимное горе».

Кроме угрозы жизни и предательства, есть еще третий вариант тяжелого опыта - ограничение свободы. Плен, рабство, заключение - но не только. Это может быть опыт намного более общепринятый и мирный.

Проблема в том, что если это не яркие случаи типа "плен, рабство, заключение", то очень сложно объяснить, а что вообще не так.

Вас не убивают и даже не бьют. Ваше доверие не используют против вас. Но вы физически не можете делать то, что вы хотите, и каждый день вынуждены делать то, что вы не выбирали. Нет, физически вы от этого не умираете. Умирает та часть вас, которой нет места проявиться.

И если человек сам через это не проходил, объяснить ему, на что именно вы жалуетесь - невозможно. Для него совершенно не очевидно, в чем проблема. Рассказать-то вы можете - но реакция будет «и что в этом такого, а ну-ка соберись». (Вообще, если вы такое слышите - это сигнал о том, что проблема точно есть, но оптика собеседника не позволяет ее увидеть).

И вот эта невозможность объяснить - она и есть повреждающий фактор. То, что делает просто тяжелый опыт – травматическим.

Что вообще приводит к ПТСР и кПТСР?

Известный всем ответ: «События, которые психика не может переработать».

Этого ответа хватает ровно до следующего вопроса: почему тогда одни и те же события не вызывают ПТСР и КПТСР у всех, кто через это прошел? Например, есть данные о том, что кПТСР возникает у трети беженцев, подвергнутых пыткам, и у более чем половины женщин, бывших в рабстве и подвергнутых сексуальной эксплуатации. То есть: у многих людей в тех же условиях кПТСР не возникает.

Получается, есть сильные люди, чья психика справляется с тяжелым опытом лучше?

Если под «сильный» имеется в виду «герой-одиночка» - то ровно наоборот. Опыт тогда становится травматическим, когда он диссоциирован, то есть, не пережит, не разделен с другими людьми. Поэтому единица выживания в концлагере, как пишет Джудит Герман – это дружеская пара. Изоляция, наоборот, приводит к травматизации.

Тяжелый опыт, который разделен с другими людьми и таким образом пережит, переработан – остается тяжелым опытом. Но он не становится травмой. Он остается фактом прошлого и не преследует человека в течение жизни.

Возвращаясь к нелегитимному горю. Оно приводит к травме не потому, что оно – горе. Оно приводит к травме потому, что о нем невозможно говорить и значит, невозможно разделить. Нельзя разделить тяжелый опыт, который никто из окружающих не считает тяжелым.

Нелегитимное горе - это когда человек переживает горе, которое, по мнению окружающих, он не имеет права переживать.

Вам или не верят, потому что вы хорошо справляетесь, или на такие вещи не принято жаловаться - скажут, что у вас мелкий жемчуг, или ни у кого из окружающих таких проблем нет, или ваша беда настолько страшная, что ее ни с кем невозможно обсудить – но факт, что о том, что с вами происходит, ни с кем невозможно поговорить.

И вот когда ваш тяжелый опыт – это только ваша проблема, это и делает опыт травматическим.

Предательство тоже происходит в молчании. Жесткое предписание «не обсуждать» всегда сопровождает предательство: «как так можно об отце», «рассказываете дикие вещи про уважаемых людей», «хватит устраивать публичный срач». Агрессивное требование заткнуться и не обсуждать публично - не от жертвы, а от автора предательства - яркий однозначный индикатор свершившегося пиздеца. Равный чистосердечному признанию: было дело.

Но если горе нелегитимно, то с вами легко согласятся: да, дело было, а что вы так переживаете? Ну, было и было, но горевать по такому поводу как-то не принято.

Это причина, почему нелегитимное горе не прекращается естественным путем, а переходит в травму. Им нельзя поделиться, потому что делиться нечем - по такому поводу вы ничего такого чувствовать не должны.

И тогда ты просто теряешь контакт с тем собой, который чувствует.

Тут должно быть очень много историй, каждой из которых можно посвятить отдельный текст. Про плен, рабство, политическое заключение можно прочитать в книге Джудит Герман – я вряд ли сделаю это лучше нее.

Но есть и другие.

Кажется, что из этих отношений легко уйти. И правда, по закону нельзя удерживать человека насильно. Но что-то останавливает.

Где я буду жить. Что я скажу родственникам, если они спросят, почему вы расходитесь. Как на меня посмотрят. Как я буду одна. Кому я нужна. На что я буду жить. Как он будет без меня. Это моя вина, он говорит, что я мало его поддерживаю. Говорит, что я - не личность. Он будет вести себя по-другому, он обещал. Он меня убьет, если я скажу, что хочу уйти. Он не отдаст детей. Не представляю, как я буду отдельно. Я не хочу, чтобы со мной плохо обращались, - но я не вижу, как быть.

Внешний взгляд на это: если она не уходит, значит, для нее это не проблема. Важно: так видят ситуацию не только обычные люди. Точно так же ее видят и психологи, у которых нет подготовки по работе с партнерским насилием – то есть, практически все.

Средний терапевт вместо того, чтобы помочь выйти из абьюзивных отношений, пытается делать то, чему его учили. Выясняет, почему она не уходит: наверное, у нее есть вторичные выгоды. Спрашивает, что она такого делает, что он так с ней обращается. Предлагает поразмышлять о том, как на это повлияло ее детство. Если это парная терапия, интуитивно присоединяется к обвиняющему партнеру просто потому, что тот звучит энергичнее и увереннее. Терапевт делает так, потому что у него нет квалификации, и то, что он делает, наносит вред.

Психолог Наира Парсаданян пишет:

«Я работаю с пострадавшими от домашнего насилия и часто слышу от клиенток одну и ту же историю. До индивидуального консультирования они обращались за помощью к парным или семейным терапевтам вместе с партнером и практически всегда уходили оттуда с мыслью, что они виноваты».

Человеку извне кажется: я бы на ее месте – ух. Психологу без специальной подготовки тоже так кажется. Но это не так. Психолог Елена Голяковская, работающая с женщинами, пострадавшими от насилия со стороны партнера, пишет, что женщине может потребоваться от 7 до 30 попыток для окончательного ухода.

Уйти - не просто. Многократная травма стирает из сознания протест и неприятие, потому что насилие повторяется раз за разом, а альтернативы нет.

Психолог Оксана Лэксэлл, которая работает с пострадавшими от насилия женщинами в США, пишет о том, что может помочь шанс на поддержку:

«Однажды из приюта уходила- возвращалась домой, к своему абьюзеру, очередная женщина. Я чувствовала досаду и злость: ну какая же она дура! И я сказала об этом Кэрон (хозяйке приюта). Я думала, что такая сильная женщина, как Кэрон, поймёт такую сильную женщину, как я. Кэрон улыбнулась и сказала: «Эти женщины абсолютно ничем не отличаются от тебя или меня. Они такие же. Так же хотят любви и так же ненавидят насилие. Просто им по какой-то дурацкой лотерее не выпал шанс. Тебе и мне выпал, а им нет. И ты, и я - запросто могли бы оказаться в такой же ловушке».

Я долго прокручивала в голове свой разговор с Кэрон. Я вспомнила момент из своей жизни, когда я столкнулась с насилием от очень близкого человека на территории чужой страны и только счастливый случай помог мне вернуться домой живой и здоровой. От меня зависело ничтожно мало, но мне помог чистейший случай, счастливый шанс, везение. Могло бы закончиться всё намного печальнее, как у женщин из убежища, но бог миловал...

… Я вскоре ушла из убежища: закончилась моя практика. Я часто вспоминала слова Кэрон о том, что в жизни бывают моменты, когда у тебя отберут рычаг контроля над ситуацией, каким бы белым твоё пальто ни было. И без этого рычага контроля тебя будет трепать и колбасить, как былинку на ветру. И ощущение бессилия и ничтожности не будет покидать тебя ни на секунду. И стыд за это бессилие и ничтожность будет больнее физической боли. И если тебе повезёт, тебе протянет руку вот такая Кэрон и, не задав ни одного вопроса и не осудив, попытается помочь тебе вернуть твоё равновесие. Даст тебе шанс, даже если ты к нему не готова».

Ещё раз о мирной версии кПТСР - больших кусках жизни, когда человек не принадлежал себе.

Какой-то опыт, когда кто-то был не в тех отношениях, в которых хотел, кто-то родил ребенка, который, как оказалось, требует больше сил, чем предполагалось, кто-то ухаживал за больным родственником, кто-то тяжело болел сам, кто-то чуть не сел, а кто-то не по своей воле уехал из страны и никак не разгребется с адаптацией.

У каждого в жизни может быть период, когда он живёт совершенно не свою жизнь, и никак этим управлять не может, и вообще головы не поднять.

Внешний наблюдатель это видит, хоть убейся, как разовую небольшую неприятность.

Я помню, как детский психиатр мне говорил: ничего страшного, если ребенок одну ночь не выспится. Очень известный специалист, я не буду называть имя. Реально: ребенок, пятиклассник, на отмене нейролептиков спал 5-6 часов за ночь и днём был в соответствующем состоянии. Для врача это выглядело как единичный эпизод бессонницы - легко переносимый.

А раз опыт переносимый, откуда такая вопиющая избалованность? Какие-то хрупкие люди. Почему их травмирует то, что не убивает.

Короткий ответ - потому что люди хотят - и имеют право - на свою нормальную обычную жизнь.

Не на бег с препятствиями.

Не жить дома как на вулкане.

Не на постоянное преодоление: в магазин за кефиром, в сад, школу, офис, поликлинику и музей - как на войну. Открыл глаза утром - и провалился в ад.

Не пытаться каждый день сложить заново то, что порушено не мной.

Не просыпаться утром под "там бомбят".

Не слышать "весь срок он все равно не будете отбывать" и "она выйдет через два месяца".

Просто чтобы никто не отбывал никакой срок за просто так.

Обычный детский сад, в котором просто любят детей - а не "пусть привыкает".

Просто школа, в которой просто учат писать и читать.

Просто соблюдение закона.

Просто обычные отношения, можно даже не сильно доброжелательные - но не такие, которые постоянно держит в тонусе.

Немного меньшая доза ежедневного адреналина, кортизола и говна.

Ничего нет правильного - и количество травматичных историй уходит в бесконечность.

И ты все помнишь - на удивление память у тебя это не забирает - и можешь их более менее бесконечно раздражённо перечислять.

Не поможет сразу обвинить родителей и закончить пораньше. Обвинять придется бесконечное число персон. Мозг высохнет и язык сотрётся. Никакого количества встреч не хватит.

Что в этом для тебя такого, спрашивает терапевтка.

Справедливость? вроде бы

Достоинство - не совсем

Любовь? -...

Свобода? - не то

Смысл? - тоже не оно

Но при этом все вместе.

Вся жизнь.

Что было потеряно?

Было потеряно несколько лет моей жизни.

"Кризис середины жизни".

"Эйджистский дискурс".

Это не кризис середины жизни. Это кризис всей жизни в extremely dehumanized place.

Моя простая обычная жизнь имеет смысл.

Не только вопросы жизни и смерти. Не только сопротивление и преодоление. Не только способность выйти на площадь с каким угодно результатом.

Противоположность войны - это не победа и не подвиг.

Противоположность войны - это мирная жизнь.

Обычная работа и связанные с ней достижения - что-то удалось сделать.

Закатное небо. Уходящие вдаль рельсы.

Моя чашка кофе. Моё мороженое.

Моя прогулка.

Тепло ягодиц моей жены, как писал Бессел ван дер Колк, правда, не о себе, а о своем учителе, но ведь был такой крутой чувак, который мог себе позволить рассказывать на лекциях о том, что это - важно.

Кусок жизни на самом деле потерян безвозвратно. RIP. "Когда закончилось все, мы осознали, что остались ни с чем".

Но что-то все же остаётся.

Точка потери - это не конечная остановка.

Всегда есть какое-то продолжение.

Мир накроется пиздой - мы вылезем, оглянемся и посмотрим, а как оно там.

Я планирую жить дальше.

Моя обычная жизнь имеет значение.

Мужественный, красивый, блестящий интеллект...

В нем слились Капитан Америка и Альберт Швейцер.

Проводит дни в борьбе за то, чтобы мир был безопасен для демократии.

А по вечерам он играет кантаты Баха и лечит больных раком.

(Персонаж Сандры Баллок, фильм «Сеть»).

Хорошо, когда терапевт – хороший.

И было бы здорово найти способ раз и навсегда понять, что это хороший терапевт - какие-то единые критерии. Но их нет - потому что не все можно выяснить словами заранее. Многие вещи, как и вообще в длительных отношениях, становятся понятны только в процессе взаимодействия.

Но что-то можно узнать сразу. Что именно?

Хорошая терапия – это терапия, которая работает на вас. На решение ваших проблем, на те цели, которые вы сам для себя ставите. Если у вас не получается вот прям сразу решить проблемы или достичь целей - вы тем не менее чувствуете, что вы меняетесь, и можете сформулировать словами, в чем заключаются эти изменения. У вас есть ощущение, что терапевт говорит с вами о вас и о том, что для вас важно.

Хорошая терапия работает не на то, чтобы переделать вас и сделать из вас что-то другое, более правильное. Не на то, чтобы вы сепарировались от кого-то или вели себя более зрело, что бы это ни значило. Никогда не на то, чтобы вы нашли партнёра, только потому что это считается нормальным, или завели детей, потому что сколько можно, или наладили отношения с родителями, потому что иначе психотерапия не считается. Или поменяли внешний вид, манеру выражать себя - если вы сами этого не хотите.

Хороший терапевт – это тот, который не знает заранее, как для вас будет правильно. Но он может помочь вам выйти на то, как лично для вас будет лучше.

Если в терапии выяснится, что у вашего терапевта есть точная информация о единственно верных способах решения проблем – этот терапевт будет оценивать вас и пытаться переделать. Это - не терапия. Более того, это может ретравматизировать.

Тут должен быть вопрос: а как же поведенческие подходы, в которых на все случаи жизни есть протокол? В протоколах участвуют сами клиенты по доброй воле: да, мне не хватает здесь навыков, да, я хочу над этим работать, и да, я понимаю, что для этого мне нужно делать домашние задания. И если терапевт не спорит с клиентами: «я не буду заполнять дурацкие таблицы - таблицы не дурацкие, а очень хорошие!» – а работает, спросив у клиента информированное согласие: «заполнение таблиц – это часть нашей с вами работы, в моей практике оно помогает людям лучше понимать себя, вам это подходит?» – то добровольность сохраняется.

Терапевт не должен диктовать вам против вашей воли, что вам делать и как переживать, в том числе с помощью оценок: например, «это инфантильное поведение» или «это твой способ избегания». Не должен так или иначе прожимать вас на то, что считает правильным лично он: «отпустить обиды», «взять на себя ответственность», «начать доверять миру». Не должен работать, не запрашивая у вас обратную связь, не спрашивая, работает ли на вас то, что сейчас происходит, как вам в конце встречи, как вам после нее, и не поясняя, что он делает и зачем. Не должен действовать из позиции «я знаю как лучше, сопротивление бесполезно».

(Кроме ситуаций, когда ваши действия могут угрожать вашей или еще чей-то жизни - вмешательство терапевта в этой ситуации обычно оговаривается в контракте. И кроме ситуаций, когда ваш выбор связан с опасностью для вас: лечить депрессию или нет, вести образ жизни, при котором вы рискуете жизнью и здоровьем, или нет. Выбор даже и тогда за вами - просто вряд ли терапевт может совсем устраниться от решений клиента, если эти решения связаны с физическим риском).

Во всех остальных случаях терапевт не должен вмешиваться в ваши решения. Не должен настаивать на том, что он знает как правильно, а вы – нет.

Но у терапевта тоже есть убеждения. И если это ключевые, очень важные для него убеждения – терапевт при всем желании не может никуда их деть из процесса терапии.

Поэтому первый критерий хорошего для вас терапевта - «ваши основные убеждения в целом похожи».

Почему сначала убеждения, а потом контракт и обсуждение сеттинга?

Потому что если вы зашли в фейсбук, например, терапевтки, и видите, например, что она участвует в конференции с докладом «Концепция брачных отношений в Библии» - а вы не хотите в брачные отношения и не хотите соотносить ваши отношения с принципами любой религии – до контракта вы просто не дойдете.

Или если вы смотрите анкету терапевта на b17 и видите там «у меня прекрасное образование» и «я быстро и эффективно работаю» - вы вряд ли перейдете на следующий шаг, если вы цените ясность, честность и здравый смысл.

Вы даже еще не начали говорить о ваших убеждениях – но они уже влияют. Поэтому первое свойство хорошего для вас терапевта - ваши самые главные убеждения в целом похожи.

Вы можете спросить терапевта, что он думает по поводу всего, что имеет для вас принципиальное значение. Какова его политическая и гражданская позиция? Что он думает по поводу обязанностей мужчин и женщин? Каковы его взгляды на распределение ролей в семье? Как он относится к помощи людям, которые совершают насилие? Что он думает по поводу людей младше него, если это человек в возрасте? Как ему идея, что своих обидчиков нужно простить для своего же блага? Если бы у терапевта была собака или кошка, и она вдруг стала бы опасна для людей – что бы он сделал? Вы можете задавать вопросы обо всем, что имеет для вас значение.

На этом месте можно услышать «психотерапия - это не кружок по интересам».

Да, это не кружок по интересам. Сходство ключевых убеждений - это вопрос вашей безопасности.

Я не верю, что можно остаться в долгосрочной терапии, имея принципиально разные убеждения. В терапии кПТСР вы в какой-то момент окажетесь на близкой эмоциональной дистанции с терапевтом. Люди с противоположными убеждениями на близкой эмоциональной дистанции - угроза друг для друга. Расставание в этой ситуации - вопрос времени. Больше страдает при этом клиент, потому что он зависит от терапевта.

Я видела в апреле 2022 осуждающие репосты текста клиентки из России, которую ее терапевт из Киева спросил: "Вы поддерживаете действия вашей страны?"- и ответ "Да" означал, что он не сможет с ней больше работать.

Это было ужасно трагичное расставание, и терапевт за этот вопрос был заклеймлен как категорически не ок. Хотя он просто был вынужден выбирать между двумя плохими альтернативами: "расстаться сразу" и "навредить в процессе". И не он придумал эти альтернативы, не он создал эту ситуацию - он в ней оказался.

Как будто он мог, выбирая из двух плохих альтернатив, усилием воли создать третью хорошую и сделать-таки правильный, никого не ранящий выбор. Как будто он обладал властью сделать так, чтобы принципиальные различия в убеждениях не влияли на работу.

Неправда, что можно как-то усилиться и сделать так, что различия в убеждениях на терапию не повлияют.

Можно не знать о разных убеждениях, пока не попадешь в ситуацию, которая эти убеждения проявит. Но как только ценности проявлены и резко различны, и вы эмоционально близки - вы не можете быть вместе, пошёл обратный отсчёт. Если обратный отсчёт не пошел, то вы работаете на далекой эмоциональной дистанции, на которой вы друг об друга вряд ли поранитесь - но на которой не всегда возможна глубокая работа.

В близких отношениях иметь противоположные ценности и остаться вместе - это нерешаемый кейс. Вы можете очень сильно этого хотеть, но история не знает таких примеров.

Поэтому до терапии спросите себя о том, что для вас важно. А потом спросите об этом терапевта.

Каждая история работы с травмированным человеком уникальна. Поэтому терапевт скорее в общем представляет себе, как он будет работать. Но карта местности, куда он попадает вместе с вами, у терапевта должна быть хоть в каком-то виде.

Я была клиенткой в разных модальностях, и мне очень – на самом деле - помогали терапевты, работавшие в подходе с околонулевой травмаинформированностью (если что, это нарративная практика). Но при всем моем уважении к терапевтам разных модальностей, при всей моей благодарности конкретным людям - терапия пойдет намного проще и быстрее, если терапевт знает хотя бы один травмаинформированный подход.

Потому что вам не придется объяснять, что такое диссоциация и как переживается травма. Не придется оправдываться за ваше спокойствие и доказывать, что вам на самом деле нужна помощь. Не нужно будет убеждать терапевта, что вы не морочите голову, а реально можете поговорить с ним из нескольких разных частей. И что важно - терапевт сам может говорить с вашими частями непосредственно, и это очень продвигает терапию - когда ваши части кто-то, кроме вас, может признать и вызвать к жизни. У вас не просто общая с терапевтом модель вашей реальности, и вам греет душу, что вас понимают, - но терапевт может в этой модели еще и эффективно работать.

Самые известные из травмаинформированных подходов - IFS и схематерапия. IFS лично для меня предпочтительнее – потому что этот подход менее жестко регламентирует, чем являются ваши части и как с ними взаимодействовать, и мне как клиентке это дает больше свободы. Кроме того, схема - это про детский опыт, а травматизация может произойти в любом возрасте. EMDR в шортлист не входит - EMDR-практик далеко не всегда имеет подготовку по работе с кПТСР.

Это если вы идете работать прицельно с комплексной травмой.

Но вы можете не представлять четко, что вам нужно – или вы можете выбрать терапевта до того, как вы поняли, что у вас кПТСР – и работать с терапевтом, который не владеет ни одним из травмаинформированных подходов. И это тоже может хорошо помогать.

Но для безопасности я бы задала несколько вопросов: сколько времени обычно занимает терапия кПТСР, было ли, что клиент в терапии попадал в эмоциональный флэшбэк и что терапевт после этого делал, было ли, что терапевт что-то менял в терапии, поняв, что то, что он делал до этого, не работает, и как это было. Верные ответы: несколько лет; человеку во флэшбэке активно пытался помочь; конечно, мы работаем с очень разными людьми, терапия подстраивается под конкретного клиента. Неверные ответы: несколько встреч; человек должен владеть инструментами самопомощи; мой подход работает одинаково хорошо для всех.

Внимательно смотрите на то, как терапевт говорит о работе с комплексной травмой. Если терапевт говорит об этом как о победе над чем-то вражеским: «отключить драму и истерику» - он не может с вами работать. Если он описывает взаимодействие с травмированным человеком как ад или еще как-то катастрофизирует терапию комплексной травмы – он не может с вами работать. Вам нужно понимание, много понимания, а не противостояние.

И при этом знаний в рамках одного подхода, даже травмаинформированного - недостаточно. Терапевт в работе может использовать множество разных техник. И если клиенту не подходит какой-то из инструментов работы – специалист просто берет другой. Но довольно часто не подходит вообще ничего - и тогда терапевт интуитивно изобретает то, что все-таки срабатывает, хотя эта интервенция вообще неизвестно из какого подхода. И хотя его коллеги про такие изобретения говорят «это не схема/не психоанализ/не КПТ» - тем не менее на практике оказывается, что собранная из подручных материалов хреновина летает и еще как.

Терапевт, которому исходно не хватает информации о работе с травмой, но которому не все равно и который открыт опыту, может очень помочь – и это было той причиной, по которой нам помогали нарративные практики.

Зная в целом, как работать с кПТСР – терапевт знает, что он ничего не знает о том, как работать конкретно с вами, и готов учиться у вас.

Считается, что при кПТСР - любого происхождения - помогает EMDR.

(*Под EMDR я здесь имею в виду стандартный протокол билатеральной стимуляции - метод терапии, в котором человеку предлагается представлять травмирующее событие как бы "со стороны" и одновременно следить за движениями руки/ручки в руке у терапевта (десенсибилизация движениями глаз) либо совершать действия, которые способствуют билатеральной стимуляции - похлопывать себя руками по плечам, постукивать пальцами по груди и т.п. Терапевт спрашивает, что сейчас происходит с клиентом, и помогает регулировать состояние в процессе. В результате реакция на триггер становится менее острой).

Действительно, бывает, что после таких EMDR-сессий человеку становится легче. И когда на глазах меняется состояние, отпускают напряжение и тревога - кажется, что EMDR прекрасно работает, вот же результат. Вот удалось интегрировать кусочек тяжёлого опыта, который никак не вставал на место, и человек успокоился.

Быстро, легко, эффективно.

Гармония длится до первого столкновения с триггером.

Триггер - и конструкция рушится в состояние "до терапии". Расползается ровно по тем же швам, которые были так технично заштукатурены.

Она поползет по ним вообще в любом случае, при любой терапии - но если человек понимает, что происходит, и знает, что с этим делать, это заметно облегчит ему жизнь.

Ранняя комплексная травма радикально меняет структуру личности.

И поэтому, как пишет Янина Фишер, "Не так важна способность выносить воспоминания о травматическом событии, как чувство безопасности здесь и сейчас, или умение осознать, что учащенное сердцебиение - всего лишь реакция на стимул, а не признак реальной угрозы, или же умение увидеть стыд, горе и гнев как воспоминания о чувствах себя-ребенка, слишком маленького, чтобы суметь самостоятельно себя успокоить".

Недостаточно проработать отдельно реакцию на триггер, заделав трещину.

Нужно что-то делать со всей конструкцией в целом, чтобы усилить связи между частями.

Но в EMDR нет таких техник - и строго говоря, это вообще не техника.

Это поддержка способности самособираться - как терминатор из жидкой стали - вокруг защиты общих интересов всех частей. Вокруг безопасности, справедливости, любви, созидания или желания построить простую нормальную жизнь. С этим может помочь терапевт - но он никогда не может это дать клиенту.

Нельзя помочь при кПТСР, только давая что-то извне - но не задействуя стремление человека хорошо жить, его упорство и его способность разбираться в том, что с ним происходит.

Это долгая, сложная и глубокая совместная работа.

Это никогда не легко и не быстро.

Это не легко даже тогда, когда человек прилагает все волевые усилия, на которые способен, чтобы выбраться.

Реакция на триггер может быть разной - в зависимости от того, работает ли терапия.

Это может быть полный распад в варианте "меня разорвет на много маленьких медвежат".

Или это может быть "стонал, но держал", если человек знает свои части, понимает симптомы верно - как то, что ему что-то хотят сообщить, может эти сообщения расшифровать и дать на них ответ.

И если терапевт научит человека хотя бы ориентироваться в состояниях, которые на него находят - то при встрече с триггером этот человек по крайней мере не будет собирать себя по кустам в радиусе километра, а найдет чуть поближе и немного быстрее.

Флэшбэки будут всегда - но после терапии, которая работает, они не будут выглядеть как "нас извлекут из-под обломков" и "я вообще не знаю, что со мной".

А после терапии, которая не работает - в частности, после воздействия EMDR в виде билатеральной стимуляции и только - флэшбэки выглядят так, будто человеку вообще никто никогда не оказывал помощь. Ни понимания состояния, ни идей о том, что с ним можно делать.

Поэтому EMDR при ранней травме может применяться только как вспомогательная техника. И никогда, вообще никогда не может использоваться как единственный инструмент.

О терапии часто говорят как об одностороннем воздействии: пришел человек к терапевту, терапевт на него хорошо повлиял, и все наладилось.

Как будто терапия - это территория магического: сам факт обращения лечит (добре дошли!), ничего плохого произойти не может, хороший терапевт - это тот, которого рекомендуют другие хорошие терапевты, а любой спор можно решить словами. Если рассказать, что у тебя на самом деле было с терапевтом, то в ответ можно услышать: где вы такого нашли? Как будто то, что терапевт может нанести вред — это какое-то выдающееся исключение из правил.

И одновременно, когда я говорю людям в терапии: говорите терапевту о том, что вам подходит, а что – нет, хорошая терапия подстраивается под конкретного клиента обоюдными усилиями, то в ответ, бывает, слышу саркастическое: красиво сказано. Видимо, это звучит как предложение потребовать отчёт о том, на что идут ваши налоги.

Я все равно это говорю.

Терапия работает, если она подстраивается под клиента.

Я - живой свидетель, что это так.

При этом со мной было, конечно же, что терапевт наносил вред, и это невозможно было решить словами. Мне кажется, это было вообще со всеми, кто когда-либо был в терапии. Просто не все люди хотят рассказывать о том, что с ними плохо обращались.

И было, когда терапия работала – когда получалось донести, что помогает именно мне. Причем даже когда я понятия не имела, что мне нужно, то в ходе проб и ошибок складывалось ощущение, что идет так и что не так - и я об этом говорила.

Но всегда условием было, что терапевт принимал мои подачи и слышал мои слова о том, как именно мне будет лучше.

Клиент не может бесконечно подавать, потом ходить за мячом, а потом снова подавать и надеяться, что когда-то игра все же состоится. Терапевт может пропускать часть подач, но если он не принимает ни одну, то терапии не будет.

Смысл не в том, что вы - как клиент - найдете кого-то очень хорошего, кто вас исцелит.

Смысл в том, чтобы установить между вами и терапевтом партнёрские отношения, в которых у вас разные возможности и роли, но проект-то один общий - как сделать, чтобы вам стало лучше.

Что значит «партнерские отношения»?

Это не значит «дружеские» или «романтические» – я точно нигде не имею в виду дружбу или влюбленность между терапевтами и клиентами. Хотя между сработавшимися партнерами есть доверие, симпатия, привязанность.

Это не значит «симметричные» – у вас с терапевтом разные возможности влияния и на ситуацию, и друг на друга. Терапевт больше знает про терапию – но вы больше знаете про вас. И что касается вашей жизни, то ваш голос здесь решающий.

Важно! Партнерские отношения не означают, что вы оба взрослые люди и должны справляться в одиночку словами через рот. Вы как клиент имеете право периодически не вывозить совсем - и нормально во время срыва или флэшбэка ждать, что партнер о вас позаботится и поможет. Если альпинист сорвался в пропасть - то его будут вытаскивать и оказывать помощь, а не оставят справляться самостоятельно. С другой стороны, если вы партнеры, это не значит, что вас втащат в гору на спине вместе со всеми вашими вещами. Предполагается, что вы все же дойдете до вашей цели – с помощью, на страховке – но своими ногами.

(Кстати, способность клиента к самостоятельному продвижению в терапии – это причина, по которой может быть эффективным очень спорный терапевтический процесс. Терапевт может в пути потеряться во всех смыслах, кроме физического, но клиент будет прогрессировать благодаря своей работе.)

То, что вы партнеры - значит, что у вас общая цель. Вы оба видите смысл в успехе вашего одного на двоих предприятия. Да, шкура на кону – только у одного из вас. Но тем не менее терапия - это не частный проект клиента, в котором терапевт заинтересован разве что материально.

Вы можете знать по опыту, что лично вам нужны какие-то особые условия, которые отличаются от стандартных. Эти условия можно обсуждать в терапии.

Например, стандартная индивидуальная встреча – от 50 минут до часа. Но именно вам нужно полтора часа, потому что только минут через сорок вы можете расслабиться и начать говорить - так бывает при диссоциации.

Или потому, что у вас может быть сильный флэшбэк на сессии, вам нужно время, чтобы выйти из него, и нужна помощь в этом терапевта – а у аффекта есть своя динамика, и ей не расскажешь, что время кончилось.

Далеко не с каждым аффектом, особенно свежим, работает «мы это отложим и вернёмся к этому в следующий раз». Выходить из сессии в момент развернувшегося флэшбэка – тяжелое переживание, которое не все готовы повторять. И можно попросить индивидуальную встречу на полтора часа - если у вашего терапевта есть такие слоты, а вы готовы платить за дополнительное время.

Стандартная личная терапия – индивидуальна, но вам может быть нужна личная терапия в присутствии партнёра, если у вас есть партнер - потому что вам так намного спокойнее, и сказать удается больше. Этот вариант сеттинга был предложен ЭФТ-терапевтами при работе с ветеранами Вьетнама. Кроме ЭФТ, так работает часть схематерапевтов и часть нарративщиков - и терапевты в некоторых других подходах, готовые пробовать.

Стандартная встреча - раз или два в неделю, но вам нужны дополнительные встречи, или созвон, или хотя бы списаться в течение дня, если у вас флэшбэк.

Или вам нужен, например, плавающий график, а не встречи в одно и то же время, потому что у вас постоянно что-то случается, - или потому что вы чувствуете себя как-то небезопасно, если ходите на терапию в одно и то же время. Все это вы можете обсуждать.

Стандартно нигде не сказано, что клиенты ведут аудио или видеозаписи встреч – хотя это довольно часто практикуется и клиентами, и терапевтами.

Из-за диссоциации человек может не помнить последовательность событий в острые моменты и вообще смутно помнить то, что было - но ему может быть важно вернуть себе память о том, что было, понять свои реакции и где чей вклад, и при желании - обсудить это с терапевтом. Вы можете попросить у терапевта разрешение на запись встреч для личного использования, если вам это нужно.

Стандартно в терапии принято говорить словами устно – но это может быть очень трудно, особенно на первых порах. И тогда вы можете договориться с терапевтом о том, что вы это напишете – или вообще работать по переписке, если терапевт это практикует.

О дополнительных нужных именно вам условиях может быть ужасно неловко просить, особенно людям с тяжелым прошлым. Мало того, что у вас кПТСР, мало того, что вам нужны дополнительные встречи, так еще и спросить о том, возможна ли запись, а вдруг меня точно не возьмут? Вдруг терапевт воспримет это как "а давай в ластах и гамаке"? Тем не менее все ваши пожелания к тому, как происходит ваша терапия – это легально. Об этом можно говорить.

Важная вещь – сеттинг, конечно, обсуждаемый, но он все же не резиновый. Нельзя быть клиентом у преподавателей, друзей, родственников и близких. Потому что в итоге не будет ни друзей, ни родственников, ни близких, ни терапии. Все отношения будут разрушены.

И если у вас нет денег на оплату психотерапии, нельзя:

• делать долги, не оплачивая терапию длительное неопределенное время («заплатишь, когда сможешь»);
• работать на бартерной основе - вам психотерапию, а вы взамен учите терапевта английскому языку;

• покупать сессии пакетом, потому что так дешевле.

Все это - отношения, в которых вы будете что-то должны терапевту, это разрушает терапию. Если вы не можете сейчас платить за терапию полную стоимость - лучше попросить социальную скидку.

Это - общие принципы договоренностей о сеттинге.

Но бывает, что человек с кПТСР в деталях может объяснить, какие действия со стороны терапевта могут ему помочь, и требует именно точного соответствия, как в театральной постановке. Но терапевт почему-то отказывается и говорит, что это так не работает.

Если что-то в терапии вас сильно задело, в общем случае вы говорите об этом терапевту. Ну, не вот так сразу - сначала вообще может быть проще уйти из терапии, чем что-то такое высказать. Понятно же, что все, что вы скажете, может быть использовано против вас – и может быть очень сложно сообщить человеку, от которого вы зависите, что вам плохо в результате его действий. Кто-то в этой ситуации пишет письмо или сообщение в мессенджере - но так или иначе, с какой-то попытки получается донести до терапевта, что именно вам не ок. Начинается разговор, и становится легче, даже если реакция терапевта не точно такая, как хотелось бы. Само обсуждение лечит.

Это - хороший вариант.

Но бывает, что вы сообщаете терапевту, что вам стало плохо после каких-то его действий – и для вас ничего не меняется. Вам могут возвращать ваши вопросы, спрашивать, почему для вас это важно, интерпретировать перенос, побуждать сказать словами, какая поддержка вам нужна, в общем, делать все, что угодно, - но никогда не то, из чего вы поймете, что вас слышат.

Это - плохой вариант.

Иногда говорят: так не бывает, что хороший терапевт годами вас слышал, а тут вдруг слышать перестал. Не может такого быть, наверное, это какие-то ваши когнитивные искажения.

Но так может быть - и так бывает довольно часто. Пока вы хвалите терапевта и слушаетесь его, он хороший, но если вы говорите ему то, что ему не нравится, он резко преображается. Это не зависит ни от опыта терапевта, ни от стажа ваших отношений. Онно ван дер Харт напал на клиентку, физически, после того как она заявила о своем намерении уйти через 21 год терапии.

Никто не может запретить терапевту слить любую терапию - даже очень хорошую.

Это может произойти с кем угодно - не обязательно с вами работает мрачный нарцисс, злобную сущность которого вы не раскрыли сразу, очень жаль. Хороший терапевт – это ведь не изначальная данность. Хороший терапевт - это выбор каждый день.

Нас учат в любой непонятной ситуации говорить словами о том, что мы чувствуем и чего хотели бы. Но самораскрытие во враждебной среде работает против вас. Рассказ о ваших чувствах ничего не изменит в отношениях с человеком, который в вас не заинтересован.

И если вы пытались рассказать о том, что вы чувствуете, раз, другой и третий - пытаться дальше бесполезно и даже вредно. С каждой очередной безуспешной попыткой вы ощущаете, что от вас отъедают ещё кусок.

Так же, как в случае абьюзивных отношений с партнёром - из абьюзивных отношений с терапевтом нужно выйти. Не нужно искать причины в детстве, вторичные выгоды, механизм повторения травмы или схемы, которые воспроизводятся в этих отношениях. Нужна скорее кризисная социальная работа, направленная на помощь в том, чтобы уйти.

Так же, как от партнёра, просто уйти от терапевта - бывает непросто. Потому что в прошлом это может быть очень хорошая терапия (на самом деле) - но как только вы начали задавать вопросы, терапевт превратился в тыкву. И хочется отыграть назад, добиться человеческого отклика, извинений хотя бы.

И как в случае с партнёром, может помочь оценка плюсов и минусов. Чего я хочу? Ради чего я хожу на терапию? Получаю ли я то, что я хочу? Как долго это длится и сколько ещё я хочу это продолжать?

Не то, правильно или неправильно действует терапевт с точки зрения предписаний подхода, супервизора, этической комиссии. То, решает ли терапия лично ваши задачи.

Сумма плюсов. Сумма минусов. И если в итоге у вас не сходится баланс, расставание с терапевтом - это вопрос времени.

Это не будет легко и это может быть больно, если между вами были отношения. Но будет то, что поможет выйти - и это не только внешняя помощь. Если вести записи, то будут звоночки: вот вы не хотите идти на встречу, вот вы пытались сказать, но вам не дали, вот попытка уйти, вот еще попытка - как будто все это время вы были не одни, а у вас был ангел-хранитель, который здесь сокрушался по поводу того, что случилось, здесь - пытался вас увести, здесь - подсказывал верные слова для ваших чувств, и так далее.

И в какой-то момент вы с ним уходите вместе.

Один из советов Нэнси Мак-Вильямс начинающим терапевтам звучит так:

• Не поддерживайте расщепление, старайтесь в своих откликах поддерживать амбивалентность: «Ох, это ужасная ошибка, которую совершила ваша мать. Может быть, она ошибочно думала, что вам так будет лучше? Что вы знаете о её личной истории, что могло бы объяснить это ужасное поведение?»

Достаточно ужасная интервенция. Я была в такой ситуации – многие были – и меня спасла непосредственная невербальная реакция терапевта, которая намного красноречивее вопроса о личной истории говорила: НЕ ДОЛЖНО ТАКОГО БЫТЬ.

При этом все, кто помогал людям выйти из абьюзивных отношений, видели, как вредит то, что пострадавший человек старается понять абьюзера – и как мешает привычная диссоциация своих чувств в пользу понимания мотивов другого.

Диссоциация «позволяла совмещать противоречивые чувства по отношению к человеку, который жестоко с ним обращался, однако после слияния (преодоления диссоциации) это вырастает для него в проблему, которая требует решения», пишет Фрэнк Патнем. И продолжает: «моя работа, касающаяся отношений пациента с родительской семьей, в основном состояла в оказании помощи пациенту в сепарации и защите от насилия или последующего вмешательства в его жизнь».

Те, кто работает с пострадавшими от насилия, солидарны с Патнемом. Они говорят, что в первую очередь нужно помочь человеку выйти из ситуации насилия, а на предложение клиенту составить более когнитивно сложную картину очень ругаются как на крайне непрофессиональное.

Именно позиция терапевта помогает человеку отделить себя от травмы – когда терапевт словами, лицом или телом заявляет о ненормальности ситуации.

Именно на преодоление слияния человека с травматической ситуацией работает не-нейтральность терапевта по отношению к нанесенному ущербу.

Терапевты часто обнаруживают в себе эту не-нейтральность интуитивно – и некоторые авторы предписывают ее явно:

«…Терапевту необходимо быть неравнодушным, не занимать нейтральную позицию по отношению к политическому или социальному контексту, которому принадлежит травматическое переживание», пишут Йорг Цобели и Урсула Виртц.

Зло должно быть названо злом – чтобы отделить человека от того, что с ним произошло.

Идея не поддерживать расщепление - очень из благополучия. Психоаналитик обычно работает с теми, кто может платить за свой анализ - и это не те, кого нашли на помойке, не те, кто родился с весом полтора килограмма в жизнеугрожающем состоянии потому, что матери не сдалось наблюдать беременность, не те, кого в раннем детстве намеренно обварили кипятком, и не те ... наверное, достаточно.

Психотерапевт работает за деньги, а американский психотерапевт работает за большие деньги - и поэтому он работает в пузыре. И когда он слышит, что все плохо - он думает про расщепление, и не думает о том, что всё и правда плохо. Просто потому, что в его опыте такого не было. И он пытается помочь человеку увидеть мир более сложным, прокачивая ментализацию – понимание причин чужого поведения.

Но бывают однозначно плохие ситуации. Более того, всё может быть намного хуже, чем то, о чем люди могут рассказать - диссоциация стерла из памяти самое ужасное.

Именно по этой причине существует скрытое противостояние приемных родителей и тематических психологов. Психологи, имея подготовку по работе с обычными семьями, продвигают понимание кровных родителей – даже если они творили жуткие вещи. Приемные родители отказываются понимать мотивацию людей, чьи действия их личным детям стоили здоровья и могли стоить жизни. Некоторые вещи просто невозможно интегрировать - и не нужно. На черта эта ментализация, когда единственная работающая рекомендация – держаться подальше?

С другой стороны, поддержка обвиняюще-страдающей позиции действительно может не работать. Бывает, что обвинение, свидетельство потерпевшего и приговор обвиняемым прозвучали уже по сто раз примерно, но ничего из этого не помогло. И давно надоело рассказывать о тяжелом детстве, просто это все, что я пока знаю о себе – что со мной это было и что я против этого.

Всегда ли при кПТСР бывает диссоциация? - В том или ином виде - да.

Всегда ли одна из диссоциированных частей выглядит как робот, андроид/джиноид, человек, потерявший память? - Нет.

Иногда часть человека бродит по пустыне с пылающим распятием в руках в поисках справедливости, признания, ещё какой-то лучшей доли. В ней дофига жизни, она - далеко не робот и все прекрасно помнит - но факт, что это именно часть, и она точно не представляет интересы всей личности. Ну просто если спросить себя на старте из дома в сторону пустыни: точно ли то, что я сейчас делаю, соответствует моим интересам - ответ совершенно не обязательно будет "да".

Например, в интернете кто-то неправ, и мне нужно во что бы то ни стало доказать свою правоту. Как мои попытки доказать на меня влияют? Не хорошо это или плохо, не правильно или неправильно, не круто выходит или так себе - а что это делает для меня? В ответ можно услышать внутреннее тихое "зачем я себя этой глупостью мучаю".

Часть, которая хочет навести уже наконец порядок, устроить мир без всякой лажи. Снаружи выглядит как токсичная справедливость, изнутри - как бессильная ярость.

И это тоже - не единственный вариант структурной диссоциации.

Иногда контроль может брать пострадавший и напуганный ребенок - которому столько, сколько было на момент травмы. Тот, кто пугается поворота ключа в замке, тот, кто ощущает любой отказ как убийственное отвержение. Тот, кто вынужден быть взрослее и ответственнее своих взрослых.

Иногда у руля - ребенок дорвавшийся, тот, кто хочет, чтобы все удовольствия мира были его. Внезапные траты денег на вещи, которые потом оказываются ненужными. Много вкусной еды, от которой потом противно. Секс черт знает с кем и черт знает где, после которого плохо. Опасное вождение. Несёт меня лиса за темные леса, за глубокие реки, за высокие горы. Кто пустил ребенка за руль - вопрос не риторический.

Иногда у руля оказывается добрая фея, которая хочет, чтобы никто не ушел обиженным.

В другие моменты - тот, кто с удовольствием уничтожил бы мир, но за неимением возможностей уничтожает тех, до кого смог дотянуться.

Иногда - тот, кто знает: чтобы спастись, нужно понравиться, - и деревенея, рассыпается в комплиментах.

Иногда - тот, кто, спасаясь, прячется, уходит из контакта, старается не быть замеченным.

И иногда через все это проглядывает тот, кто делает выбор, помня о своих интересах.

Да, все это может быть в разные моменты жизни у одного и того же человека.

И если выделять в диссоциации про кПТСР что-то общее - то это будет сам факт диссоциации, рассогласованности с выбором. Ощущение "я делаю или чувствую что-то помимо своей воли, то, что не соответствует моим интересам".

И сами части, и отношения между ними очень меняются в процессе терапии - или каких-то других личных вариантов исцеления.

Личность не становится монолитным целым - но исчезает рассогласованность с выбором. Части - варианты травматической адаптации - находят свое место, где они нужны и уместны.

Но с комплексной травмой не получается разобраться раз и навсегда.

Кажется, что вот уже ты знаешь о себе все. Но потом случается какая-то ещё на что-то реакция, потом ещё одна, и еще. Каждый раз как первый раз - ты снова и снова имеешь дело с сырой травмой, которую никто никогда не прорабатывал, да что там, понятия не имел, что она есть на этом месте.

Как будто было бесконечное количество пострадавших "Я" - по числу травматических историй, и у каждого из этих "Я"- своя болевая точка. В общем, это и есть комплексная травма - многократно повторенная.

"В бар заходит бесконечное количество математиков.

Первый: кружку пива, пожалуйста.

Второй: мне полкружки пива.

Третий: мне четверть кружки.

Четвертый: 1/8 кружки.

Пятый: мне...

Бармен: знаю я ваши приколы, вот вам две кружки на всех".

Все пострадавшие "Я", конечно, не обойдутся двумя кружками пива.

Но чем дальше, тем больше будет заметно - меня уже не несёт никуда помимо моей воли.

Части - живые, разные, не всегда удобные - начинает объединять общий выбор.

еще раз по поводу диссоциации и что с ней можно поделать

видя такой суровый внутренний раздрай, напрашивается объединить личности, пока одна из них не убила кого-то за гаражами

склеить осколки золотым клеем, как то самое кинцуги

сделать внутреннюю команду - или внутренние миры - одним целым, иначе непорядок же

не нужно

они и так одно целое.

по той причине, что все это - вы. все эти непонятные сознания в одном теле и несовместимые миры

и вы можете быть очень разной/разным.

вопрос в том, как для начала найти все ваши живые осколки

и, найдя, попробовать их понять - если бы это было сообщением, то о чем

не пытаясь избавиться от какой-то части себя, потому что кажется, что она опасна

но и не стараясь их всех передружить

части хотят быть найденными и признанными - но они точно не хотят быть построенными в шеренги.

не заставлять себя правильно переживать: ну вот, опять чертов флэшбэк, почему я не могу спокойно реагировать, как все люди

почему не могу нормально общаться с людьми, как ни пытаюсь

оставить попытки привести себя в правильный вид

не затыкать голос боли: «А потом я сказала себе: немедленно перестань плакать! И слезы как польются…»)

не колбасить себя, стараясь не дать душе лениться

не пытаться уничтожить внутреннюю черную дыру, пока она не уничтожила вас

не делать из себя никакие кинцуги, даже с самым прекрасным золотым клеем

не инженерить с собой как с объектом, это ничего не даст

очень много свидетельств того, что чем больше заставляешь себя общаться и реагировать правильно, тем хуже себя чувствуешь, - а когда перестаешь заставлять, только тогда и становится лучше

и если вы можете – хотя бы какое-то время - просто наблюдать, что происходит

узнавать себя и свои реакции, не пытаясь их изменить: «Это - моя рука. А это – моя нога. А это – воронка от снаряда».

каждый раз, когда накатило, спрашивать себя – что сейчас происходит? На что похоже? Эта моя реакция, видимо, имеет какой-то смысл – если да, то какой? Что хочется сделать? Поможет ли это? Что последний раз доставляло радость или удовольствие? Что помогало чувствовать себя живым? Что может помочь? Как мог бы выглядеть выход, хотя бы в мечтах?

жить с теми частями, которые есть, не пытаясь от них избавиться – потому что это живые части вас

относиться к живому как к живому, а не как к тому, что нужно исправить или улучшить

Посыл: живи.

Будь.

бывает, что отнестись к себе как к живому получается только у последней черты

люди, которые узнавали страшный диагноз – который потом не обязательно подтверждался – говорят, что перспектива близкой смерти освобождает, делая незначительными многие требования к себе

бывает, что почувствовать себя живым получается в моменты крайнего отчаяния - когда сила аффекта такова, что сносит, как лавиной, все представления о должном - о том, что человек должен быть одним целым, а не сборищем непонятных чуваков с неизвестным функционалом

когда уже нет сил, чтобы героически побеждать проклятый кПТСР (и не надо. каждый крестовый поход против кПТСР - это бесполезный прыжок на месте, но об этом отдельно)

когда не до того, чтобы командовать внутренним парадом - а успеваешь только проследить обалдевшим взглядом, кто куда кому чего

не то чтобы совсем отказаться от идеи справиться – ни в коем случае

когда Пит Уокер пишет, что в работе с кПТСР важна настойчивость, он не врет, - количество подходов правда решает

но, справляясь, вложиться в исследование: что со мной и как оно внутри меня

изучать, как это существует и проявляет себя, как оно живет и почему именно так

старательно целиться, не имея четкой цели – кроме цели узнать

и тогда через какое-то время внутренние миры начинают меняться сами

и части внутренней команды, которые признаны - перестают быть опасными и тянуть на дно

потому что это все - это вы и есть

«На каждого, кто пляшет русалочьи пляски, есть тот, кто идет по воде.

Каждый человек он, как дерево, он отсюда и больше нигде.

А если дерево растет, то оно растет вверх, и никто не волен это менять.

Луна и солнце не враждуют на небе, и теперь я могу их понять»

Так как люди видят, что флешбэк часто возникает в ответ на триггер, напрашивается просто взять и избавиться от триггеров. Сделать как-то, чтобы со мной обращались только хорошо.

В благополучном окружении, в котором каждый день не превращается в войну, действительно становится легче. Но полностью убрать триггеры, пока у вас есть партнер, терапевт, коллеги, социальные сети, - а у некоторых людей еще и дети – нереально. Всегда кто-то зацепит, причем часто совершенно не намеренно. Не живые люди, - так фильмы, тексты, картины, музыка (запретите им!).

И даже если вы оставите все мирские дела и уедете в Тибет - проблема в том, что травматический опыт прорывается не только в ответ на внешние стимулы. Он начинает пробиваться изнутри, когда все спокойно, и от переработки травмы наконец ничего не отвлекает. Это причина, по которой многие посткомбатанты чувствуют себя ужасно, вернувшись с войны, прекрасно – в ситуации опасности, и говорят, что лучше было бы, наверное, полечить их от мирной жизни. Это причина, по которой у невоевавших людей именно на фоне полного благополучия откуда-то возникают эмоциональные флешбэки – как будто триггерит само спокойствие, напоминая о том, что в опыте было и по-другому. «Всё было неестественно мирно, как в кино, когда ждет западня».

Но что-то все-таки можно поделать?

1. Узнать состояние. Если внутри звучит: «все плохо навсегда, это никогда не кончится», или если вы проговариваете это словами через рот – это флешбэк. Это бывает, это оправданная реакция на ненормальный опыт, это пройдет за несколько дней или часов. Вы находитесь на территории травмы, эта территория вам в целом известна, с нее можно уйти.

2. Говорить. Если флешбэк связан со словами или действиями конкретного человека, и вы ему доверяете – попробуйте объясниться, возможно, это решит проблему. Если не доверяете ему, попробуйте рассказать кому-то, кому доверяете. Если может помочь терапевт - короткий созвон, переписка, аудиосообщение или дополнительная встреча – очень хорошо.

3. Зависнуть. Не принимать жизненно важных решений - тем более необратимых. Не натворить ничего, пока состояние продолжается – чтобы не разгребать потом еще и последствия того, что вас вынесло. Сделать что-то, чтобы сильный аффект не стрелял сразу в руки, ноги и действия. Заземлиться, назвав 5 предметов вокруг вас, 4 звука, которые вы слышите, 3 вещи, которых касаетесь, 2 запаха или вкуса. Умыться холодной водой. Пробежаться. Послушать музыку, которая поможет переключиться. Уйти от людей, если вы чувствуете, что можете быть опасны. Попросить кого-то побыть рядом, если это нужно. Все это не факт, что поможет радикально, но облегчит состояние до относительно терпимого. Для людей, чья основная проблема – как не наломать дров под влиянием аффекта, была придумана ДБТ (диалектико-бихевиоральная терапия).

4. «I’ll be back» - если переживание невыносимо, переключаясь, пообещайте внутрь себя «я сейчас не могу помочь, но я вернусь». Конечно, бывает, что ваше мнение никто изнутри не спрашивает, а все части одновременно сносит волной аффекта – но попробовать стоит. Важно: обещание, данное внутреннему сироте, нужно выполнить – действительно вернуться и постараться разобраться, что это было и чем можно помочь. Обычно с этим может помочь терапевт.

5. Не сливать и не сливаться - если переживание переносимо. «Просто побудь с этим», как говорят гештальтисты. Не пытаться убрать, подавить, заткнуть боль - иначе будет «я сказала себе: «хватит плакать!» – а слезы как польются». Не злоупотреблять переключением по той же причине – тот, кто горюет внутри вас, почувствует, что его оставили, и это не просто не прекратит страдание, но и может его усилить.

Вот вы старались не избегать переживаний в момент, когда накатила тревога, - и случился флешбэк.

А там вдруг аффект настолько мощный, что вы в принципе не можете его пережить без ущерба для себя. «Пошел на медведя – а там их шесть».

(такой эффект может дать любая концентрация на своих переживаниях: медитация, письменные практики, трансовые техники).

Это может быть отчаяние такой силы, которого на Земле вообще кажется, что не бывает.

Это может быть паника: тревога переходит в иррациональный страх, «нехватка воздуха», гипервентиляция, «я умираю».

Это может быть глухая диссоциация вообще без чувств, потому что организм же не дурак идти в такие перегрузки.

Накрывает очень сильно, особенно если обычно вы хорошо справляетесь.

Общее у всех этих переживаний - они заканчиваются.

Заканчиваются тогда, когда вы начинаете лучше ощущать разные свои части. Как если отморозить пальцы - чем сильнее вы их отморозили, тем сильнее они будут болеть, когда вы попадете в тепло. Потому что теперь вы их чувствуете - и способность чувствовать сначала выглядит как очень сильная боль.

Это такая реакция на тепло. Тепло - это не плохо, и контакт - это не плохо. Боль или страх - это только потому, что очень-очень долго не было никакого контакта.

Это встреча с вашей пострадавшей частью – той, с которой вы не виделись десятилетиями.

Войти в контакт с тем опытом, которого для вас раньше как бы не было вообще – будет экстремально. Это будет переживание, которое вы вообще-то не выдерживаете, потому что это не в человеческих силах - но выдерживаете, оно проходит сквозь вас, и вы обнаруживаете, что остались в живых.

Пока пальцы вот так болью реагируют на тепло - ну просто через это придется пройти.

Если кто-то обещает, что здесь можно пройти без боли и страха - он не знает, о чем говорит.

Но лечит не боль сама по себе. Боль - это не цель и даже не средство. Боль - это побочный эффект контакта с той частью, с которой контакта не было очень долго. И смысл этого повторного переживания не в том, чтобы вперед по триггерам и больше ада - а это просто встреча с другим собой.

Лечит принятие того факта, что в вас есть тот, кто очень сильно пострадал - и одновременно это только часть вас - крайне несчастная, страдания которой вы сейчас при всем желании не можете прекратить - это тот ребенок, которым вы были, - а вообще-то вас больше.

Вы являетесь одновременно и пострадавшим ребенком, и викингом, который страшно боится и грызет щит, и тем, кто вообще-то может решать взрослые проблемы и бог знает кем еще.

Поэтому если можете - подключайте второе ваше состояние: вот тут мне мало лет, и я умираю от страха, и вот одновременно сейчас я уже большая, и мне ничего не угрожает. Это может не сразу получиться – но это вопрос времени и количества попыток.

Что с самим аффектом? Если получается его дозировать, заземляясь, переключаясь в безопасные состояния – очень хорошо. Можно переключаться, набираться сил, и снова выходить на контакт. Если не получается - помните, что вы не умрете, даже если чувства говорят обратное и на полдня выводят вас из строя. Как возвратное течение: если вас несет в море неодолимая сила и вы можете выплыть, выплывайте. Если не можете, не тратьте силы, держитесь на воде, течение вас не утопит, но могут утопить попытки плыть против него. Поэтому то, что лучше не делать - пытаться это убрать, подавить каким-то способом – гарантированно будет хуже.

Это касается и отчаяния, и боли, и страха, который переходит в паническую атаку. Во всех случаях будет чувство «наверное, я умру», но вы не умрете. В первый раз это будет проходить несколько часов. В следующие разы - быстрее.

Если это паническая атака – успокойте дыхание, большинство физических симптомов при панической атаке связаны с гипервентиляцией.

Если это диссоциация – помогает заземление, и заземлившись, вы начинаете себя чувствовать.

Немного снизив остроту переживания - делаем со флешбэком то, что обычно делаем со флешбэком.

Когда флешбэк обещает выход из травматических переживаний - он ведь не врет.

Этот выход правда есть.

• Джудит Герман "Травма и исцеление" (мастрид номер один).

• Янина Фишер "Исцеление фрагментированных личностей переживших травму" (мастрид номер два)

• Френк Патнэм "Диагностика и лечение расстройства множественной личности" (мастрид номер три. Не смотрите на название, на самом деле книга об одном из вариантов кПТСР)

• Онно ван дер Харт Кэти Стил, Эллерт Нейенхюэс "Призраки прошлого" (фундаментальный труд, много о диссоциации, может показаться академичным, но для меня в свое время это был совершенно прорывной текст)

• Дженнифер Фрейд, Памела Биррелл "Психология предательства и измены" (все о том, что такое предательство и почему оно травматично, легко читается, вещи прямо называются своими именами)

• Пит Уокер "Комплексное ПТСР: руководство по восстановлению от детской травмы" (самая популярная книга)

• Бессел ван дер Колк "Тело помнит все" (нельзя не сослаться)

• Анастасия Жичкина "КПТСР: восстанавливая связи" (и на себя сошлюсь. Как выглядит КПТСР и как оно проявляется в отношениях и в терапии)