"Я мог бы замкнуться в ореховой скорлупе и считать себя царем бесконечного пространства - если бы мне не снились дурные сны".
Уильям Шекспир, «Гамлет»
Сны.
С погонями, смертями, кровищей, расчлененкой, мертвыми и потусторонними сущностями.
В которых тема смерти раскрыта более чем.
В которых я сражаюсь за жизнь, но меня убивают.
В которых умирают близкие.
В которых я вижу мертвых людей и мертвых детей, и они говорят со мной.
В которых мои родственники превращаются в нежить, и к концу сна я понимаю, что говорю с мертвыми людьми.
В которых эти люди заводят меня неизвестно куда.
Где я каждый раз умираю. Или знаю, что мне придется умереть.
В снах несформулированный травматический опыт пытается пробиться в сознание.
И не только в снах.
Мир постоянно сообщает о том, что с вами было – но никогда не делает это прямым текстом. Темы близкой смерти и крайнего одиночества звучат косвенно, например, когда уходишь во флэшбэк от сцены в фильме: герой пришел на пепелище, откуда-то из глубины души поднимается невыносимая, не из этого мира боль, и все, тебя нет. Или не боль, просто беспокойство, но постоянное, когда не находишь себе места и не можешь понять, с чего бы это. Яркость переживаний зависит от того, какой толщины стену получилось выстроить между тем собой, с которым это было, и актуальным собой, которому надо как-то жить в реальной реальности. Тексты, видео, музыка, картины, чужие рассказы – как будто бы что-то внутри, неизвестное мне, узнает в них себя.
Постоянно находить себя где-то снаружи, - в том, что на первый взгляд вообще на вас не похоже. Видеть себя в сиротах, в бездомных животных или ещё каких-то обездоленных существах. Мое личное путешествие в тему комплексной травмы началось именно с сиротской темы.
Читать новости о бомбежках и беженцах или смотреть видео – и чувствовать, что это все обо мне. Это меня бомбят. Это я под обстрелом веду машину с детьми. Это я цепляюсь за фюзеляж самолета. Это я стою под дождем в очереди на границе с сумкой с лопнувшей молнией. Это я скитаюсь в чужой стране. Я убит подо Ржевом, в общем. Как будто чужой опыт смертного ужаса будит мой такой же опыт – который только этого и ждал.
Поэтесса Мария Степанова рассказывает как раз такой сон:
«Вышел новый закон(...): теперь тех, кто теряет документы, приговаривают к расстрелу, а я как раз потеряла паспорт, и сразу же за мной пришли. Дома все страшно расстроены, но делать нечего, я собираю вещи, мама говорит: ну нет, конечно, расстреливать не будут, ограничатся ссылкой. И действительно, меня не расстреляли, и вот я сижу в стылом вагоне, и поезд идет куда-то. И я думаю: надо же, я ведь всегда знала, что так и будет. Что моя домашняя жизнь, все это детство, весь этот наш обиход с его мелкими заботами — что все это ненадолго, что кончится вот этим, что ничего, кроме этого вагона, нет. Что я для него родилась.
(…) И все, что снится, снится про одно: про глубокое неверие в мягкую поверхность этого мира — и что достаточно встряхнуть его, чтобы вернуться к ледяной основе, к черствому «свой-чужой» и к простому знанию: случиться может все что угодно».
(Мария Степанова, "После мертвой воды")
Откуда это яркое чувство узнавания, если бои в моей жизни присутствуют только на видео, а тюрьмы и ссылки – только в текстах? При чем тут бомбежки и сироты?
Это настолько ни к чему не подходит, что хочется считать эти переживания опытом прошлых жизней, чтобы как-то уложить в сознание ощущение «со мной это точно было».
Хотя никаких прошлых жизней не бывает.
Диссоциированный травматический опыт стремится быть признанным. Не было реального военного опыта, но был опыт смертного ужаса и его преодоления – и чужой военный опыт начинает звучать внутри, стоит с ним соприкоснуться. Не было сиротства, но был опыт оставленности – здравствуй, чужая боль невосполнимой потери, я точно знаю, что мы одной крови.
Сквозь события этого мира проступают контуры совсем другой реальности.