Кроме угрозы жизни и предательства, есть еще третий вариант тяжелого опыта - ограничение свободы. Плен, рабство, заключение - но не только. Это может быть опыт намного более общепринятый и мирный.
Проблема в том, что если это не яркие случаи типа "плен, рабство, заключение", то очень сложно объяснить, а что вообще не так.
Вас не убивают и даже не бьют. Ваше доверие не используют против вас. Но вы физически не можете делать то, что вы хотите, и каждый день вынуждены делать то, что вы не выбирали. Нет, физически вы от этого не умираете. Умирает та часть вас, которой нет места проявиться.
И если человек сам через это не проходил, объяснить ему, на что именно вы жалуетесь - невозможно. Для него совершенно не очевидно, в чем проблема. Рассказать-то вы можете - но реакция будет «и что в этом такого, а ну-ка соберись». (Вообще, если вы такое слышите - это сигнал о том, что проблема точно есть, но оптика собеседника не позволяет ее увидеть).
И вот эта невозможность объяснить - она и есть повреждающий фактор. То, что делает просто тяжелый опыт – травматическим.
Что вообще приводит к ПТСР и кПТСР?
Известный всем ответ: «События, которые психика не может переработать».
Этого ответа хватает ровно до следующего вопроса: почему тогда одни и те же события не вызывают ПТСР и КПТСР у всех, кто через это прошел? Например, есть данные о том, что кПТСР возникает у трети беженцев, подвергнутых пыткам, и у более чем половины женщин, бывших в рабстве и подвергнутых сексуальной эксплуатации. То есть: у многих людей в тех же условиях кПТСР не возникает.
Получается, есть сильные люди, чья психика справляется с тяжелым опытом лучше?
Если под «сильный» имеется в виду «герой-одиночка» - то ровно наоборот. Опыт тогда становится травматическим, когда он диссоциирован, то есть, не пережит, не разделен с другими людьми. Поэтому единица выживания в концлагере, как пишет Джудит Герман – это дружеская пара. Изоляция, наоборот, приводит к травматизации.
Тяжелый опыт, который разделен с другими людьми и таким образом пережит, переработан – остается тяжелым опытом. Но он не становится травмой. Он остается фактом прошлого и не преследует человека в течение жизни.
Возвращаясь к нелегитимному горю. Оно приводит к травме не потому, что оно – горе. Оно приводит к травме потому, что о нем невозможно говорить и значит, невозможно разделить. Нельзя разделить тяжелый опыт, который никто из окружающих не считает тяжелым.
Нелегитимное горе - это когда человек переживает горе, которое, по мнению окружающих, он не имеет права переживать.
Вам или не верят, потому что вы хорошо справляетесь, или на такие вещи не принято жаловаться - скажут, что у вас мелкий жемчуг, или ни у кого из окружающих таких проблем нет, или ваша беда настолько страшная, что ее ни с кем невозможно обсудить – но факт, что о том, что с вами происходит, ни с кем невозможно поговорить.
И вот когда ваш тяжелый опыт – это только ваша проблема, это и делает опыт травматическим.
Предательство тоже происходит в молчании. Жесткое предписание «не обсуждать» всегда сопровождает предательство: «как так можно об отце», «рассказываете дикие вещи про уважаемых людей», «хватит устраивать публичный срач». Агрессивное требование заткнуться и не обсуждать публично - не от жертвы, а от автора предательства - яркий однозначный индикатор свершившегося пиздеца. Равный чистосердечному признанию: было дело.
Но если горе нелегитимно, то с вами легко согласятся: да, дело было, а что вы так переживаете? Ну, было и было, но горевать по такому поводу как-то не принято.
Это причина, почему нелегитимное горе не прекращается естественным путем, а переходит в травму. Им нельзя поделиться, потому что делиться нечем - по такому поводу вы ничего такого чувствовать не должны.
И тогда ты просто теряешь контакт с тем собой, который чувствует.
Тут должно быть очень много историй, каждой из которых можно посвятить отдельный текст. Про плен, рабство, политическое заключение можно прочитать в книге Джудит Герман – я вряд ли сделаю это лучше нее.
Но есть и другие.
Проблема в том, что если это не яркие случаи типа "плен, рабство, заключение", то очень сложно объяснить, а что вообще не так.
Вас не убивают и даже не бьют. Ваше доверие не используют против вас. Но вы физически не можете делать то, что вы хотите, и каждый день вынуждены делать то, что вы не выбирали. Нет, физически вы от этого не умираете. Умирает та часть вас, которой нет места проявиться.
И если человек сам через это не проходил, объяснить ему, на что именно вы жалуетесь - невозможно. Для него совершенно не очевидно, в чем проблема. Рассказать-то вы можете - но реакция будет «и что в этом такого, а ну-ка соберись». (Вообще, если вы такое слышите - это сигнал о том, что проблема точно есть, но оптика собеседника не позволяет ее увидеть).
И вот эта невозможность объяснить - она и есть повреждающий фактор. То, что делает просто тяжелый опыт – травматическим.
Что вообще приводит к ПТСР и кПТСР?
Известный всем ответ: «События, которые психика не может переработать».
Этого ответа хватает ровно до следующего вопроса: почему тогда одни и те же события не вызывают ПТСР и КПТСР у всех, кто через это прошел? Например, есть данные о том, что кПТСР возникает у трети беженцев, подвергнутых пыткам, и у более чем половины женщин, бывших в рабстве и подвергнутых сексуальной эксплуатации. То есть: у многих людей в тех же условиях кПТСР не возникает.
Получается, есть сильные люди, чья психика справляется с тяжелым опытом лучше?
Если под «сильный» имеется в виду «герой-одиночка» - то ровно наоборот. Опыт тогда становится травматическим, когда он диссоциирован, то есть, не пережит, не разделен с другими людьми. Поэтому единица выживания в концлагере, как пишет Джудит Герман – это дружеская пара. Изоляция, наоборот, приводит к травматизации.
Тяжелый опыт, который разделен с другими людьми и таким образом пережит, переработан – остается тяжелым опытом. Но он не становится травмой. Он остается фактом прошлого и не преследует человека в течение жизни.
Возвращаясь к нелегитимному горю. Оно приводит к травме не потому, что оно – горе. Оно приводит к травме потому, что о нем невозможно говорить и значит, невозможно разделить. Нельзя разделить тяжелый опыт, который никто из окружающих не считает тяжелым.
Нелегитимное горе - это когда человек переживает горе, которое, по мнению окружающих, он не имеет права переживать.
Вам или не верят, потому что вы хорошо справляетесь, или на такие вещи не принято жаловаться - скажут, что у вас мелкий жемчуг, или ни у кого из окружающих таких проблем нет, или ваша беда настолько страшная, что ее ни с кем невозможно обсудить – но факт, что о том, что с вами происходит, ни с кем невозможно поговорить.
И вот когда ваш тяжелый опыт – это только ваша проблема, это и делает опыт травматическим.
Предательство тоже происходит в молчании. Жесткое предписание «не обсуждать» всегда сопровождает предательство: «как так можно об отце», «рассказываете дикие вещи про уважаемых людей», «хватит устраивать публичный срач». Агрессивное требование заткнуться и не обсуждать публично - не от жертвы, а от автора предательства - яркий однозначный индикатор свершившегося пиздеца. Равный чистосердечному признанию: было дело.
Но если горе нелегитимно, то с вами легко согласятся: да, дело было, а что вы так переживаете? Ну, было и было, но горевать по такому поводу как-то не принято.
Это причина, почему нелегитимное горе не прекращается естественным путем, а переходит в травму. Им нельзя поделиться, потому что делиться нечем - по такому поводу вы ничего такого чувствовать не должны.
И тогда ты просто теряешь контакт с тем собой, который чувствует.
Тут должно быть очень много историй, каждой из которых можно посвятить отдельный текст. Про плен, рабство, политическое заключение можно прочитать в книге Джудит Герман – я вряд ли сделаю это лучше нее.
Но есть и другие.