Один из советов Нэнси Мак-Вильямс начинающим терапевтам звучит так:
• Не поддерживайте расщепление, старайтесь в своих откликах поддерживать амбивалентность: «Ох, это ужасная ошибка, которую совершила ваша мать. Может быть, она ошибочно думала, что вам так будет лучше? Что вы знаете о её личной истории, что могло бы объяснить это ужасное поведение?»
Достаточно ужасная интервенция. Я была в такой ситуации – многие были – и меня спасла непосредственная невербальная реакция терапевта, которая намного красноречивее вопроса о личной истории говорила: НЕ ДОЛЖНО ТАКОГО БЫТЬ.
При этом все, кто помогал людям выйти из абьюзивных отношений, видели, как вредит то, что пострадавший человек старается понять абьюзера – и как мешает привычная диссоциация своих чувств в пользу понимания мотивов другого.
Диссоциация «позволяла совмещать противоречивые чувства по отношению к человеку, который жестоко с ним обращался, однако после слияния (преодоления диссоциации) это вырастает для него в проблему, которая требует решения», пишет Фрэнк Патнем. И продолжает: «моя работа, касающаяся отношений пациента с родительской семьей, в основном состояла в оказании помощи пациенту в сепарации и защите от насилия или последующего вмешательства в его жизнь».
Те, кто работает с пострадавшими от насилия, солидарны с Патнемом. Они говорят, что в первую очередь нужно помочь человеку выйти из ситуации насилия, а на предложение клиенту составить более когнитивно сложную картину очень ругаются как на крайне непрофессиональное.
Именно позиция терапевта помогает человеку отделить себя от травмы – когда терапевт словами, лицом или телом заявляет о ненормальности ситуации.
Именно на преодоление слияния человека с травматической ситуацией работает не-нейтральность терапевта по отношению к нанесенному ущербу.
Терапевты часто обнаруживают в себе эту не-нейтральность интуитивно – и некоторые авторы предписывают ее явно:
«…Терапевту необходимо быть неравнодушным, не занимать нейтральную позицию по отношению к политическому или социальному контексту, которому принадлежит травматическое переживание», пишут Йорг Цобели и Урсула Виртц.
Зло должно быть названо злом – чтобы отделить человека от того, что с ним произошло.
Идея не поддерживать расщепление - очень из благополучия. Психоаналитик обычно работает с теми, кто может платить за свой анализ - и это не те, кого нашли на помойке, не те, кто родился с весом полтора килограмма в жизнеугрожающем состоянии потому, что матери не сдалось наблюдать беременность, не те, кого в раннем детстве намеренно обварили кипятком, и не те ... наверное, достаточно.
Психотерапевт работает за деньги, а американский психотерапевт работает за большие деньги - и поэтому он работает в пузыре. И когда он слышит, что все плохо - он думает про расщепление, и не думает о том, что всё и правда плохо. Просто потому, что в его опыте такого не было. И он пытается помочь человеку увидеть мир более сложным, прокачивая ментализацию – понимание причин чужого поведения.
Но бывают однозначно плохие ситуации. Более того, всё может быть намного хуже, чем то, о чем люди могут рассказать - диссоциация стерла из памяти самое ужасное.
Именно по этой причине существует скрытое противостояние приемных родителей и тематических психологов. Психологи, имея подготовку по работе с обычными семьями, продвигают понимание кровных родителей – даже если они творили жуткие вещи. Приемные родители отказываются понимать мотивацию людей, чьи действия их личным детям стоили здоровья и могли стоить жизни. Некоторые вещи просто невозможно интегрировать - и не нужно. На черта эта ментализация, когда единственная работающая рекомендация – держаться подальше?
С другой стороны, поддержка обвиняюще-страдающей позиции действительно может не работать. Бывает, что обвинение, свидетельство потерпевшего и приговор обвиняемым прозвучали уже по сто раз примерно, но ничего из этого не помогло. И давно надоело рассказывать о тяжелом детстве, просто это все, что я пока знаю о себе – что со мной это было и что я против этого.
• Не поддерживайте расщепление, старайтесь в своих откликах поддерживать амбивалентность: «Ох, это ужасная ошибка, которую совершила ваша мать. Может быть, она ошибочно думала, что вам так будет лучше? Что вы знаете о её личной истории, что могло бы объяснить это ужасное поведение?»
Достаточно ужасная интервенция. Я была в такой ситуации – многие были – и меня спасла непосредственная невербальная реакция терапевта, которая намного красноречивее вопроса о личной истории говорила: НЕ ДОЛЖНО ТАКОГО БЫТЬ.
При этом все, кто помогал людям выйти из абьюзивных отношений, видели, как вредит то, что пострадавший человек старается понять абьюзера – и как мешает привычная диссоциация своих чувств в пользу понимания мотивов другого.
Диссоциация «позволяла совмещать противоречивые чувства по отношению к человеку, который жестоко с ним обращался, однако после слияния (преодоления диссоциации) это вырастает для него в проблему, которая требует решения», пишет Фрэнк Патнем. И продолжает: «моя работа, касающаяся отношений пациента с родительской семьей, в основном состояла в оказании помощи пациенту в сепарации и защите от насилия или последующего вмешательства в его жизнь».
Те, кто работает с пострадавшими от насилия, солидарны с Патнемом. Они говорят, что в первую очередь нужно помочь человеку выйти из ситуации насилия, а на предложение клиенту составить более когнитивно сложную картину очень ругаются как на крайне непрофессиональное.
Именно позиция терапевта помогает человеку отделить себя от травмы – когда терапевт словами, лицом или телом заявляет о ненормальности ситуации.
Именно на преодоление слияния человека с травматической ситуацией работает не-нейтральность терапевта по отношению к нанесенному ущербу.
Терапевты часто обнаруживают в себе эту не-нейтральность интуитивно – и некоторые авторы предписывают ее явно:
«…Терапевту необходимо быть неравнодушным, не занимать нейтральную позицию по отношению к политическому или социальному контексту, которому принадлежит травматическое переживание», пишут Йорг Цобели и Урсула Виртц.
Зло должно быть названо злом – чтобы отделить человека от того, что с ним произошло.
Идея не поддерживать расщепление - очень из благополучия. Психоаналитик обычно работает с теми, кто может платить за свой анализ - и это не те, кого нашли на помойке, не те, кто родился с весом полтора килограмма в жизнеугрожающем состоянии потому, что матери не сдалось наблюдать беременность, не те, кого в раннем детстве намеренно обварили кипятком, и не те ... наверное, достаточно.
Психотерапевт работает за деньги, а американский психотерапевт работает за большие деньги - и поэтому он работает в пузыре. И когда он слышит, что все плохо - он думает про расщепление, и не думает о том, что всё и правда плохо. Просто потому, что в его опыте такого не было. И он пытается помочь человеку увидеть мир более сложным, прокачивая ментализацию – понимание причин чужого поведения.
Но бывают однозначно плохие ситуации. Более того, всё может быть намного хуже, чем то, о чем люди могут рассказать - диссоциация стерла из памяти самое ужасное.
Именно по этой причине существует скрытое противостояние приемных родителей и тематических психологов. Психологи, имея подготовку по работе с обычными семьями, продвигают понимание кровных родителей – даже если они творили жуткие вещи. Приемные родители отказываются понимать мотивацию людей, чьи действия их личным детям стоили здоровья и могли стоить жизни. Некоторые вещи просто невозможно интегрировать - и не нужно. На черта эта ментализация, когда единственная работающая рекомендация – держаться подальше?
С другой стороны, поддержка обвиняюще-страдающей позиции действительно может не работать. Бывает, что обвинение, свидетельство потерпевшего и приговор обвиняемым прозвучали уже по сто раз примерно, но ничего из этого не помогло. И давно надоело рассказывать о тяжелом детстве, просто это все, что я пока знаю о себе – что со мной это было и что я против этого.